Насторожился дом. И уже ни я, ни сестра не рискнем просто подойти к отцу, приласкаться, как к маме, потому что стесняемся и боимся его. Похоже, что и он чувствует себя не в своей тарелке. По крайней мере, я не помню, чтобы он взял и подкинул меня под потолок, как, бывало, делал Мактый бабай.
Правда, забот у отца, кажется, хватает и без нас. Он толком и дома-то не бывает. Хмурый, чем-то постоянно обеспокоенный, придет ненадолго и тут же снова уходит.
Люди в деревне давно уже заняты севом, а вот у нас еще и земля не вспахана. Своей-то лошади нет, а кто ее даст в самый разгар работы? Да и мама что-то стала при­хварывать. Кашляет, мерзнет, быстро устает.
— Видать, простыла я,— говорит она отцу,— когда в марте овес Мехлисулам молотила.
— Как же ты о себе не подумала?! — сетует отец.— Хоть и март, все одно еще зима...
— Э-э, Фархулла,— возражает мама.— Уж коли пообе­щала, обнадежила людей, не могла же я подводить их. Да, видать, и правда недоглядела. Сильно я тогда вспо­тела, вся спина взмокла, бешмет — хоть выжми. Когда шла домой, наверное, меня и прохватило.
Отец только головой качает...
Мактый бабай наконец засеял свой надел и дал нам лошадь, и вот она стоит в нашем «лап асе». Отец запаривает для нее корм, насыпает отрубей. Ест лошадь замеча­тельно — только хрумканье слышится. Не любит, когда я подхожу близко, тут же начинает размахивать во все стороны хвостом, передергивает ушами и фыркает: «пыр-р-р-р-х». Будто хочет сказать, мол, не путайся тут под но­гами. Ох, и строптивая, ну, совсем не похожа на своего хо­зяина, Мактый бабая. А я все равно люблю эту злюку. И все мечтаю: вот бы верхом сесть на нее!
На другой день отец усаживает меня и сестру в телегу. Там уже лежат полмешка зерна и лукошко. Подцепляет к телеге борону, и мы едем в поле — на Таканышское верховье, где была часть нашего надела. Землю здесь отец вспахал еще ранним утром. Помолился он, повесил на шею лукошко с насыпанным туда ячменем и зашагал, разбрасы­вая зерно. Узкой была эта наша полоска. Стоит отцу чуть посильнее взмахнуть рукой, как зерна уже летят и на чу­жую делянку. И вдруг на пашню из отцовского лукошка летит что-то белое и круглое, потом еще и еще... — Яйца! Яйца! — кричит Хуршит апа.
Мы подбираем яйца с земли, усаживаемся на краю нашего надела и аппетитно уминаем с хлебом и солью.
На нашем поде я впервые видел, как засевают землю. Но для чего на пашню бросают яйца, я так и не понял.
— Да чтобы посеянные зерна выросли такими же круп­ными, как яйца,— поясняет сестра и добавляет совсем как взрослая:
- Маленький ты еще, многого не понимаешь.
— Завтра мы, что ли, на другом поле сеять будем, соберем яйца и тоже съедим?
— Ишь ты какой ловкий татарин! — засмеялась се­стра.— Если каждый день засевать для тебя поле яйцами — живот треснет! Праздник — он каждый день не бывает!..
К середине лета маме стало совсем плохо. Даже в са­мую жару она куталась в теплый платок, а от ее надрыв­ного кашля даже я просыпался по ночам. И говорила она тихо, и двигалась медленно. Всегда приветливая, ласковая улыбка ее бесследно пропала.
А однажды Мехлисулла абый дал отцу лошадь с таран­тасом, маму одели в красивую одежду, усадили на высо­кую подушку и, словно в гости, повезли к мулле в дальнюю деревню Биганай. Говорили, что биганайский ишан будто бы всех вылечивает от любых болезней. Вот и мама, бог даст, выздоровеет! Я знаю, как можно заболеть от про­студы, сам ведь тоже болел. Хорошо вот мне тогда помогло масло, принесенное тетушкой Шамсеямал; а маме, видать, надо лекарство посильнее.
После поездки к ишану маме полегчало. Теперь она держалась прямее, повеселела. И даже как-то рано утром отправилась вместе с папой на жатву. Мы с сестрой оста­лись домовничать и няньчить Шамиля. Он уже подрос, вез­де лезет, того и гляди грохнется. И гусей надо пасти. Нынче наша зимогорка гусыня вывела пятерых гусят. Ей что, она подхватила свой выводок и пошла, а ты бегай за ней, ищи повсюду...
С жатвой родители управились быстро. Теперь мама опять все время дома, с нами. У отца новые заботы — осенний сев. И опять нужна лошадь. Все разговоры об этом.