Как-то незаметно пролетает зима, и в один прекрасный день вдруг слышишь, как зазвучала капель. Значит, это весна, а с ее приходом заканчиваются и наши уроки. У и нет какого-то определенного дня, на который падает на начало или конец занятий. Уроки начинаются, когда при­ходит настоящая зима и на улице белым-бело от спешки. Тогда друг за другом постепенно собираются ученики. Точно так же расходимся мы и на лето. Как закапает с крыш, начнет пригревать солнце — глядишь, мальчишки постарше уже перестали учиться. От них стараемся и отстать и мы. За какую-нибудь неделю дом муллы пустеет вроде бы так и надо.
Зима прошла для меня не впустую. Я вызубрил алифбу, абжат и половину книги «Иман шарты».
Пополнялись мои знания и усвоенным от старших маль­чишек. Эти уроки были полегче и, конечно же, понятнее, чем дремучие книжные слова. Вот я и выдал однажды маме плод своих познаний.
Кэлнмэтен да тайбасу — мне такое не понять.
Но зато я вижу прямо,
Как богата наша мама.
Вплетает денежку в косу,
Да вот капля на носу...
За это, понятное дело, мне влетело. Перво-наперво пострадало ухо. Потом мама сердито сказала:
— И где только ты нахватался таких беспутных слов? Ты же скоро шакирдом станешь! Постыдился бы...
Шакирд!..
Хотя мне в ту зиму не было еще и шести, а это слово приводило меня в трепет. Я мечтал о том времени, когда буду шакирдом, гордился и радовался, что буду им. Да вот только путь к тайнам наук был тернист. Настолько тер­нист, что как-то в начале весны я чуть с белым светом не распрощался. Пришли мы тогда на занятия как обычно, расселись по местам и начали зазубривать слова.
Отведенный под класс нижний дом муллы был жарко натоплен. Вот нас немного погодя потянуло в сон, кое-кого затошнило. Творилось что-то непонятное: только на­чали заниматься, а голова уже как чугунная. Кто-то из старших мальчишек догадался заглянуть в печь, а там голубые язычки на тлеющих углях. Поднялась паника:
— Угорели! Мы все тут умрем!
Девочки постарше сбегали на улицу, притащили снегу, принялись растирать малышам лоб. Сбегали за абыстай в верхний дом. Большая и грузная, она с трудом про­тиснулась по узкой лестнице и заголосила:
— Ай, алла, ай, алла! Беда-то какая!
Распахнула настежь дверь на улицу и велела всем выбегать скорее на снег.
— Поваляйтесь в снегу, а потом по домам...— сказала она.
Какими бы мы вялыми ни были, а ринулись к двери дружно. Но домой я в тот день еле доплелся, держась за сестру. Потом почти неделю мы с ней проболели. Раз­ламывалась и кружилась голова, постоянно мутило. Слу­чай этот сильно охладил моё рвение к учебе. Да мама тоже не настаивала.
— Ладно уж, сынок,—сказала она,— хватит с тебя на этот год.

Как приехал, так и уехал

Прошумело половодье, подсохла земля и приехал папа. Проснулся я однажды утром, а он уже дома, так что самого интересного я и не видел. Почему-то вот так всегда: ночью уезжает и ночью же возвращается. Другие приезжают днем, на лошадях с бубенцами под дугой, разбрасывают мальчишкам горстями конфеты и пряники... Это, я понимаю, возвращение из дальних краев!
А наш папа в деревне всегда появляется незаметно, тихо. Может, у него не хватает денег на пряники? Но тогда бы он я нам не привозил. А то ведь гостинцев у него всегда бывает много. Вот и на этот раз привез конфет в золотых обертках, каких раньше я никогда и не видел. А пряники прямо во рту тают, до чего вкусные. А большая связка хрустящих сушек, а пышный белый калач, а сахар, а чай! И это еще не все. Еще мне — отороченную шапку, сестре и маме отрезы на платье. Даже Шамилю, который только и знает, что в люльке лежит, и то привез подарки!..
Как ни радовались мы папиному приезду, но прошло дня три, и в доме нависла непривычная тишина. Словно водой смыло капризы, которыми я допекал всех, прекрати­лись споры. И маленькому Шамилю не давали пискнуть, тут же бросались качать люльку, а если это не помогало, то совали ему в рот нажеванного в тряпицу хлеба с саха­ром. Правда, мне эту работу не доверяли, говорили, что после моих стараний Шамилю ничего не остается. Что же поделаешь, во рту, и правда, само все тает...