— Ты чего это тут разлегся? А ну вставай! — мама хо­рошенько тряханула меня и вывела на улицу.— Как теперь людям в глаза-то смотреть будешь, а? Куда стыд подевал? Вот погоди, придем домой, уж я тебя еще и прутом огрею, да и отцу напишу. Порадую его: вырос, мол, наш сын, по чужим огородам лазить научился. Стыд-то какой!
Я молча плетусь за ней, не смея поднять головы. Пролиться бы мне, да где там — земля под ногами твердая, плотная.
А яркий день на улице уже сменился вечером. Вон и ста­до вернулось, и гуси важно вышагивают к своим дворам друг за другом; солнце село. Выходит, заснул я, переживая случившееся.
Дома никто меня прутом не охаживал. Наоборот, даже поесть дали. Правда, все молча, не замечая, будто и нет меня вовсе. А на другой день сестра рассказала по секрету, как мама, узнав, где я прячусь, не велела идти ко мне и забирать оттуда. Пусть, говорит, просидит весь день, пусть помучается! Надо, говорит, проучить негодного маль­чишку!
Мама знала, что говорила,— на всю жизнь я запомнил ее науку, навсегда усвоил.

«Эх, богата наша мама»...

Сестра начала ходить в школу. Еще прошлой зимой я приставал, чтобы и меня пустили учиться, но мама гово­рила, что рано, что маленький еще. Мне так не казалось, но никакие уговоры не помогали; и мне тогда оставалось лишь завидовать сестре. А в этом году я добился своего. Мама сшила из клетчатой холстины сумку, положила туда книгу «Иман шарты», бумагу, карандаш и с началом зимы отправила меня вместе с сестрой учиться.
Рано теперь приходится вставать! Еще бы немного по­спать, а мама уже будит. Помогает мне умыться, одеться, кормит нас и выпроваживает из дома. Каждое утро она дает сестре и мне по одному полену. И всегда при этом вздыхает. А то и приговаривать начнет:
— Разве ж тут напасешься дров? Подвода осины — и та пять рублей стоит. А тут каждый день по два полена...
Мама велит, чтобы мы старались учиться хорошо. Ну, мы, понятное дело, стараемся. Я в эту зиму уже выучил алифбу. По многу раз на день твердил: «Алиф, би, ти, си, жим, хи...» Ночью разбуди—отвечу без запинки. А вот понимать буквы стал позже, постепенно раскрывались передо мной их тайны. Потом приступил я к изучению другой кни­ги— «Абжат». «Абжат, хауаз, хэтти, кялямян...» Сидим мы рядком на краю саке и давим на эти самые слова, а вот что они обозначают — для всех нас полный мрак. Никто вам этого не объясняет, и сами мы не спрашиваем. Твер­дим весь ряд непонятных слов, который заканчивается восславлением аллаха: «Аллахакбар». Наверное, молитва какая-нибудь. И продолжаем дальше усердствовать.
Только много позже узнал я смысл этих слов и был просто потрясен. Абжат — один, два, три, четыре; хауаз — шггь, шесть, семь; хэтти — восемь, девять, десять; кяля-мян—двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят... Обозначением чисел и цифр оказались те странные слова. Вот тебе и мо­литва. Выходит, хорошо, что мы тогда этого не знали. А то, глядишь, и учить бы не стали...
К середине зимы я перешел к изучению «Иман шарты». Учат его, оказывается, по слогам: «Кэпсенкелемасылый, кэлимимсемэ, кэлимэтенкотертен, кэлимэтен...» Попробуй сказать все это не сломав языка. И вот мы, мальчишки и девчонки, пришедшие учиться только в нынешнем году, старательно распеваем непонятные слова, раскачиваясь под монотонный мотив. И никому-то у нас не дано знать, что означают они. Как понять хотя бы само слово «имаен», которым названа книга? Ничегошеньки-то мы не знаем. Да и те, кто постарше нас, тоже не знают. Вон и Хуршит апа уже сколько зим учит толстенную книгу «Аптияк», а про что эта книга — до сих пор не знает.
В нашей деревне Тулбай нет медресе. И нас учит мулла у себя дома, помогает ему абыстай, его жена. Вместе с нами проходят все науки и телята, и ягнята муллы. Часа два мы талдычим непонятные слова, а потом переходим к заня­тиям по домашнему хозяйству — кому какая работа доста­нется. Кто солому в снопы связывает, кто воду таскает — всем дело находится. И только после этого отправляемся восвояси. А потом, конечно же, бежим на горку, покататься.
Санок у меня, правда, нет. Зато есть широкая железная лопата без черенка, которую папа привез с шахты, а мама иногда использует как совок. Беру я эту самую лопату, мчусь на горку —и... Только ветер в ушах, и снег вихрится позади. Лучше всяких санок. Жаль, что при этом достается полам бешмета, а вечером —мне от мамы. Но это ничего, стерпеть можно. Как бы ни сердилась мама, а шлепает ле­гонько, больше для острастки.