Пробурлили ручьи, первая трава проклюнулась, раз­лилась река Вятка, и луга на другом берегу покрылись
необозримой водой. Снизу стали приходить белые пароходы, мы часто толчемся на пристани, провожаем их. Как-то даже прокатились. Хотели нас на экскурсию и в Казань свозить, да не получилось. В Казани, говорят, тиф свирепствует, повернули нас обратно.
Учеба пятнадцатого июня кончилась. Получив справку о том, что закончил два курса педкурсов, я вернулся домой.
А вернувшись, я чуть с ума не сошел от новой новости: мои собираются ехать в Сибирь! Да, да! Год обещает быть голодным, с самой весны ни дождинки, в поле все озимые повыгорели, а яровые даже и не сеяны. Живя в Мамадыше, я и не знал о таком бедствии. И никто из домашних ни о чем не оповестил. Я очень обиделся, что они решили уехать без теня, я ничего не сообщив. Не выдержал, вы­сказал мачехе обиду:
— А меня, значит, решили бросить здесь?
— Так ведь ты сам сбежал из дома, вот мы и решили, что ты уже не нуждаешься больше в отце-матери,— только и сказала она мне.

Дороги страданий

На другой день пошел в поле, чтобы своими глазами увидеть все. Да, страхи не были пустыми. Озимая рожь только-только выпустила два тонких стебелька и засохла на корню. Даже ровный чернозем на огнище возле леса не радует глаз. Здешняя черная земля, будто поджаренная на сковороде, рассыпана крупинками, а поднесешь к носу горсть этой сыпучей земли — пахнет гарью.
Никакой надежды ни на одном поле — и овес, и чече­вица, едва проклюнувшись, засохли. Лишь кое-где видне­ются стебли ячменя, гороха, гречи, но и они стоят с поникшими и жалкими листочками. Если вот сегодня, сейчас же по какому-то волшебству не хлынет дождь и не будет лить дней десять, то все пойдет прахом, и посевы эти уже не
станут едой для людей.
Дойдя до родника, напился холодной воды, поднялся в кустарник на склоне холма и присел на землю. Куда ни глянь — везде красноватые от обнажившейся глины хол­мы, вдали, верстах в семи-восьми — похожий на девичий платок лоскут леса. Речушки и ручьи, которые перерезают впадины между холмами и в половодье заливают весной все поля, унося с них плодородный слой, сейчас сухие и мертвые. Бедная наша земля, бедный наш край, люди ведь и так из нужды не выходят, вон в нашей деревне десять семей и живут-то в землянках. А сколько еще та­ких — с подслеповатыми окошками, вросших в землю, со всех сторон на подпорках, чтобы не упали, домов? Оттого, наверное, что земли наши такие скупые, и разбрелись по свету многие наши люди. Да и там ничего путного они не нажили. Если уж отец, умеющий сберечь каждую ко­пейку, за столько лет на чужбине не сумел накопить, чтобы хоть верхний наш дом закончить — так ведь до сих пор и стоит слепым пугалом — то о чем тут говорить. А может это и хорошо, что мы обрываем тут все свои корни, всей семьей уезжаем в богатую лесами и землями Сибирь? Мо­жет, даже и скучать-то не будем по этой унылой, угрюмой земле?..
Где-то через неделю мы были готовы к отъезду. Когда снимаешься с места, сколько же набирается вещей, которые и с собой не возьмешь, и бросить жалко. Все, что можно продать, продали по дешевке, а что нельзя — раздали по родным и соседям.
Кто-то пустил слух, что в Сибири еще в ходу николаев­ские деньги; и наш отец поверил в это! И как в свое время выдали замуж сестру за николаевские деньги, так и сейчас самое дорогое, что было в доме — мешок муки, он продал за эти же самые деньги (ведь все на себе не поднимешь). Знающий жизнь, умный человек, а поверил в такое!
Завтра пятница.
Завтра праздник, соберется молодежь.
Эх, на праздник мы идем,
Там и спляшем и споен.
Заливается гармонь, а в душе моей огонь.
Белые лапти, белые онучи...
Вот что, милая моя, ты меня не мучай!
О печалях-горестях не хочу и знать я!
Ну иди, иди сюда, иди в мои объятья!
А праздников в наших краях — не сосчитать. В самые первые летние дне — ком аз а некий сход, потом сход в Янбае, потом наш туктамышский праздник, а ближе к жат­ве— казанский сход. Молодежь празднует не только свой праздник, но и в соседние деревни успевает: кто на разу­крашенных лошадях туда скачет, а кто и на своих двоих отправляется.