И еще один невеселый день пришелся на это лето...
Играли мы во дворе Хади. А здесь у них так много интересного. В садике ульи, и, конечно, хочется понаблю­дать за пчелами. Но зато и жалятся они очень больно. От них, правда, можно спрятаться в лабазе, а оттуда, рас­пугивая кур, залезть на голубятню. Можно потом сбегать к жеребенку. Ох, и красивый же он у них! Каурый, с тем­ной полоской-ремнем по всему хребту. А грива и хвост — светлые. У них и лошадь такая же красивая...
И вот я не отрываясь смотрю на жеребенка. Пробую даже приманить, но он и не смотрит в мою сторону. Гор­дый! Не помогает и трава — не берет. Хади тут же начинает важничать:
— Он только хлеб ест. И то если я дам!
Вот хвастун! Ясное дело, тут ничего не скажешь — и лошадь у них есть, и замечательный жеребенок. Такой, что глаз не отвести. Но зачем же вредничать?
— Хватит тебе,— заявляет Хади,— не смотри больше, а то сглазишь!
И тащит меня на картофельный усад. И снова прихо­дится только рот раскрывать от удивления. Вот это кар­тошка у них так картошка! Стебли такие, что я мог бы за­просто в них спрятаться. А про подсолнухи и говорить не­чего. Прямо как деревья стоят. Головки огромные, со сково­родку, сплошь в желтых цветах. У нас не такие.
— Пойдем к Аюпам, нарвем подсолнухов! — шепчет Хади в самое ухо.— У них, знаешь, уже и семечки черные!
И тянет меня за рукав, а сам все что-то говорит, гово­рит. И мы идем в конец усада, перелезаем, царапаясь о прутья, через плетень и оказываемся в чужом огороде. И, не теряя времени, кидаемся к подсолнухам.
Я стараюсь изо всех сил, кручу желтую головку под­солнуха, а она никак не хочет отрываться от ствола, будто привязанная сыромятным ремнем. И тут слышится окрик:
— Ах, разбойники! Ну-ка, это кто же тут?
Гремит сердитый голос самого Аюпа абзый. Кажется, что и его огромные усища вот уже совсем рядом.
Оставив так и не сорванный подсолнух, бросаюсь к плетню. Хади уже там. Одним прыжком он перема­хивает через изгородь, но не к себе в огород, а к Юные абый. Я, понятное дело, следую за ним. Не разбирая дороги, мчимся по недавнему пожарищу, выбегаем на улицу, свора­чиваем во двор к Гайнетдинам и залетаем в саманный сарай.
Задыхающийся, со стучащим где-то возле самых ушей сердцем, я падаю на земляной пол. И со страхом жду: вот откроется сейчас дверь, войдет Аюп абзый, схватит нас за уши и через всю деревню, на виду у всех, потащит в караулку.
И меня бьет озноб, будто выбрался я только что после долгого сидения из холодной воды. А Хади спокоен. Хотя, может, и притворяется только. Но вид у него та кой, будто ничего не случилось. Да и подсолнух ему сорвать удалось, и теперь, вытащив его из-за пазухи, он соскребает цветы и начинает выщипывать совершенно белые семечки. Было бы ради чего принимать такой позор — лезть в чу­жой огород.
В это время открывается дверь и входит, к счастью, не Аюп абзый, а... Гайнетдин. Увидев нас, удивляется:
— Чего это вы здесь делаете?
Рассказывая, что с нами приключилось, Хади отламы­вает кусок подсолнуха и протягивает Гайнетдину. Тот вы­щипывает несколько самых крупных семечек, давит их пальцами и отшвыривает в сторону, презрительно бросив:
— Мусор!
Потом спрашивает:
— А вы слыхали, к старосте казаки на конях приехали! Какого-то аристана ищут. Пойдем посмотрим.
От этих его слов у меня внутри все оборвалось. Не Аюп абзый, казаки ищут нас! Я стрельнул глазами на Хадия, а ему хоть бы что! Он убежал с Гайнетдином. И я остался один. Раздавленный, несчастный, всеми по­кинутый. Тут уж я дал, наконец, волю слезам, давно меня душившим. И зачем только позарился на чужое? Ведь мама всегда говорила: «Никогда не трогай чужого, не бери даже щепки чужой!» Что же теперь будет со мной? Теперь никто не захочет даже посмотреть в мою сторону. Кому я теперь нужен такой? Ни маме, ни сестре —никому не нужен. Ведь не ищут же они меня, чтобы спасти. Да и зачем я им — огородный вор?..
Сколько я так просидел, проливая горькие слезы, не знаю. Только вдруг услышал прямо над собой:
— А-а-а! Вот он где, этот аристан!
Я вздрогнул, открыл глаза и увидел маму. Лицо хму­рое, сердитое.