Высоко луна…

Чем дальше дорога, тем больше утрат
Чуть брезжат туманные дали...
Как хочется мне оглянуться назад.
Туда, где не знал я печали.
Там знал я друзей и не ведал врагов,
И сердце не билось в тревоге.
Там золото солнца. И бархат лугов,
И стелются шелком дороги.
И я впереди ничего не боюсь...
Дорога трудна. Я сейчас оглянусь...
И я оглянулся...

И увидел малыша, вскарабкивающегося по ступенькам на крыльцо. Нос — пуговкой, глазки — буравчики с чер­ными капельками зрачков. Детское круглое лицо еще не тронуто временем, и в нем нет даже намеков на будущие морщины. Маленькому человеку пока что неведомы ни горе-удачи, ни радости-печали, ни что такое счастье или там злосчастье. Ему все едино и белый цвет, и черный, и этот мир, и тот... Сыт, одет. Хороша!
Да и может ли быть иначе? Ну, у кого еще такие вот на­рядные, вышитые кручеными красными нитками войлочные сапожки? Ведь их прислал ему отец из дальнего Далека, откуда-то из угольного края! А зеленый бешмет с большими пуговицами? Тоже подарок отца... А у кого еще такая ма­ма? Хоть и большой он — пятый год пошел, а каждый ве­чер она ласкает его, берет к себе, обнимает, рассказывает сказки... А Хуршит апа, его сестра, такая добрая. И ни­когда не сердится и не обидит. А Нафисаттай и Шамсураттай — соседские девчата. Они намного старше его сестры — скорей в подруги матери годятся. Придут, усадят на закор­ки и унесут к себе домой, где столько вкусных разностей.
А то, наведавшись, и ночевать останутся, чтоб маме не было тоскливо коротать долгие зимние вечера. Усядутся рядком на край саке, тихонько напевают и прядут. Вере­тено вертится, нить ползет, в проворных пальцах кудель поскрипывает. А песня, как и нить, такая же длинная и почему-то всегда грустная.
Подлаживается к старшим и Хуршит апа. Как гово­рится, куда лошадь, туда и телега. Очень старается она от больших не отстать. Сидит на пряслице, торопит свою нитку и тоже что-то напевает. И лишь ему, мальчишке, не подыскивается дела. Вот он и путается под ногами, пристает ко всем. То мать обнимет, то у сестры веретено крутящееся схватит, то подкрадется сзади к Нафисаттай и руками закроет ей глаза. А то соскочит на пол и затеет возню с ягнятами, пристроившимися возле теплой печи. Подставивши ладонь, он раззадорит их обоих пободаться, но, когда они вот-вот боднут, отдернет руку. И крутые лбы ударят об опечье. И весело ему, и он хохочет.
Когда соседки остаются на ночь, тут нечего и думать, чтобы спать. Ни ласковые уговоры матери, ни выделенный кусок сахара — ничто в постель его, как ни старайся, не спровадит. А там и Шамсураттай заступится.
— Оставьте,—скажет,— в покое человека. Тут полон дом девчат, а вы его спать? Джигит он или нет? А коли он джигит, то разве уснет?..
А сама смеется. И вместе с ней смеются остальные. И мама отступает... А тут —крик петуха.
— Ой-ой! А мы-то ничего еще не наработали!..
И крутятся быстрее веретена, и пальцы все усерднее доят кудель.
Вторых же петухов никто как бы уж и не слышит. И только когда третьи закричат, поднимется переполох.
— Ой, мамочки!—воскликнет Нафисаттай.— Так это уже третьи петухи!
И дружно так оставят все свои кудели, пол быстро под­метут, собрав очески, расстелят перины, подушки вынут — надо же поспать хоть немного.
Его укладывают в середину. А он уже устал, уже глаза слипаются, но все еще так и норовит набедокурить...
И пока легкий белый парусник не унес этого шмыгаю­щего носом мальчишку в открытое море сна, я всматри­ваюсь... Конечно же, он так похож на меня и видом своим, и своими выходками... Вот ведь как безмятежно провали­вается он в свой многоцветный сон.
А утром, когда сны еще не отпускали из своего вяз­кого плена, Хуршит апа уже тормошит меня:
— Вставай, чтоб не проспать все на свете. Полдень уже, а ты все спишь. Самовар давно остыл. Хватит валяться!
А я на крыльях дикого гуся, огромного, как конь, лечу за вершину горы Каф... И голос сестры доносите издалека:
— Смотри! Будешь долго спать — маленьким останешься...
Приговаривая на разные лады, она отрывает меня от постели, умывает, усаживает за стол. Куска сахара, поло­женного передо мной, не хватает и на полчашки чая. Белый осколок в один миг с хрустом исчезает у меня во рту. И я тут же начинаю канючить, выпрашивая у мамы еще. И мне перепадает еще один — крохотный — кусочек. Его-то и в рот не успеешь положить, как он уже растаял.