ЗВУКИ КУРАЯ

Родителей своих я не помню. Всегда представлял их себе хорошо одетыми, кра­сивыми и очень добрыми... Но почему-то ослабевшими, бессильными. То они чуть слышно разговаривают в по­лумраке незнакомой комнаты, но слов мне не разобрать. Ветер протяжно воет в трубе. Слышится какая-то жут­кая мелодия курая... То они в поле, лежат далеко ярус от друга... Еще больше ослабевшие. На них тончайшие легкие покрывала... Ветер со свистом раздувает покрывала, они колышутся, поднимаются... Темно... Откуда-то издалека доносятся звуки курая, кто играет — не видно...
Такой казалась мне смерть.
Вообразить, что дальше, я не мог, становилось страшно.
Дядя меня не любил.
Я и сейчас помню, как он не раз говорил мне: — Не выйдет из тебя, мальчик, хорошего человека! Меня это мучило. Я убегал ото всех и плакал в одиночестве. Мне было горько, что не стать мне хорошим как остальные люди. А мне так хотелось... Я все думал, все старался понять, что надо делать, чтоб стать хорошим.
Нашего работника Файзуллу дядя никогда не ругал.
Я думал: «Наверное, он хороший», но никак не мог понять, что в нем хорошего. Кожа у него на руках потрескалась, один палец кривой, бельмо на глазу, а сам всегда материт коней. А ведь бранить мать, пусть даже лошадиную, большой грех!
И все же думать, что он плохой, я не мог: будь он плохим, дядя бы непременно ругал его.
Весной Файзулла брал меня в поле на сев.
Тетя будила меня очень рано. Она ласково говорила:
— Поднимайся, деточка, пора...
Я очень любил ее; я с трудом открывал глаза и спешил встать. Бывало, мы уже в поле, а солнце еще только выглядывает из-за леса. Сон совсем проходит, я мне становится легко и радостно.
Временами Файзулла, выставив бельмо, спрашивает у меня грубым голосом:
— Ну что, галчонок? Прошел сон?
— Прошел, — отвечаю я.
— Если б была родной матерью, не будила бы так рано. Вишь, свои-то дочки сладко спят еще.
— Они же девочки,— говорю я.
— Ну да, девочки,— скажет он значительно в замолчит на целый день, бывало, даже словом со мной
не обмолвится... Он пашет, а я за ним бороню. Целыми днями его широкая потная спина и загорелая шея мель­кали перед моими глазами, и мне это не наскучивало. Возможно, меня даже успокаивало, что передо мной шел такой сильный и большой человек, который мне ничем не докучает... И я в это время ничего не боялся. Лошади идут и идут по мягкому вспаханному полю. Хомут на одной из них тонко скрипит, едва слышно постанывает...
Вокруг все заняты пахотой... Все в движении, кипит работа, голоса слышатся отовсюду, человек закричит, лошадь заржет... Но это не голоса печали и уныния, а не голоса веселья и забав, а звуки, рожденные работой, полной надежд на будущее.
Изредка, проходя мимо нашего поля, кто-нибудь крикнет Файзулле:
— Смотри, не загоняй мальца! А он обернется ко мне, скажет:
— Малец этот джигит уже! — и понукает лошадей, даже не взглянув на прохожего.
Мне становится радостней. Пыльная спина Файзуллы, выгоревшая одежда на его плечах казались мне еще милее.
Порядком поработав, он спросит, бывало, у меня;
— Проголодался, галчонок?
Как бы я ему ни отвечал, он не придает этому значения — мы останавливаемся на отдых.
За едой я стараюсь не смотреть на его кривой палец, боюсь, что заметит. Наевшись, мы читаем молитву. Файзулла, сложив ладони, проводит ими по лицу, бор­моча «божьи дары», я повторяю за ним.
После молитвы он обычно спрашивал у меня:
— Ну, как, не притомился?
Я никогда не подавал вида, что устал, и отвечал
всегда:
— Нет, еще.
После он только говорил:
— Когда овес у лошадей кончится, разбудишь меня,— и, растянувшись на траве, сразу начинал храпеть... Я оставался сидеть один-одинешенек. И тоскливо мне становилось в такие минуты.
Перестали работать и другие землепашцы на соседних полях. Не видно никого на ногах. Только лошади стоят по две, по три, как бы сойдясь о чем-то побеседовать после зимы. Изредка прощебечет над головой стайка скворцов, пронесутся с Чириканьем воробьи, прокаркает серая ворона. Истошный крик ее пугает лошадей, они перестают жевать овес и оглядываются по сторонам. Я в испуге смотрю на Файзуллу... А он все лежит и храпит что есть мочи. Веки у него прикрыты неплотно, я вижу, как двигаются белки его глаз, и мне кажется, что на обоих глазах у него по бельму. Мне становится жутко... Вот так однажды я смотрел на него. Вдруг рот его исказился в ужасной гримасе. Меня точно чем-то придавило, волосы встали дыбом, про­шиб холодный пот, точно окатили ведром ледяной воды. В испуге я отсел подальше.