Я не особенно спешил жениться. Но когда к жела­нию матери присоединились прекрасные достоинства девушки, я решил не сопротивляться. Однако сколько мать не уговаривала отца, как ни молила, он не спе­шил. «Посмотрим, подождем»,— говорил он. Молодая жена отца тоже находила эту партию подходящей, но старик молчал.
Как-то я отправился в соседнюю деревню, к своему бывшему учителю, и там заночевал. Когда я на другой день вернулся, у матери глаза распухли от слез. Она без конца плакала.
Я был поражен: неужели отец снова бил ее?
— Мамочка, дорогая, что случилось? Почему пла­чешь? — спросил я.
— Сегодня те сговорили девушку, — ответила моло­дая жена,— оттого мать и плачет. Да что теперь пла­кать? Найдется еще получше.
— Мамочка, сердце мое! Не нужно! — утешал я ее, целуя голову, руки, и смеялся, смеялся.
Но она не скоро успокоилась, плакала еще несколь­ко дней подряд. Ей казалось, что я люблю девушку и теперь смеюсь только для того, чтобы успокоить мать. Она, видите ли, всю жизнь ждала дня моего счастья и свершения моих желаний, и вдруг все рухнуло.
Это был не просто каприз. Это были терзания мате­ри по поводу крушения грез о счастье своего дитяти, которое рисовалось ей в таких радужных красках.
Я не только не могу объяснить силу материнской любви, но и сам не понимаю этого огромного накала. Однако, я ее чувствую, ох, как остро чувствую эту лю­бовь! В то время мысли мои были в разброде, и я мучился оттого, что никакими драгоценностями никогда не смогу отплатить матери за ее самоотверженную любовь.
Лето я провел в деревне, а осенью, по рекомендации медресе, уехал в Сибирь учительствовать. Мать не хотела отпускать меня. Но мне пришлось уехать.
Два года я не был дома. Чего только не пришлось пережить: встречи с людьми, участие в съезде учителей, споры о политических делах, попытка сдать на аттестата зрелости и, наконец, писательство. Голову мою, голову шакирда, вышедшего из медресе, закружило с такой силой, с какой предгрозовая буря вертит мельничные крылья.
И вот закружившаяся голова вдруг точно соскочила с оси: я получил весть о смерти матери.
Была осень. Под вечер, в дождь и слякоть я приехал к себе в деревню.
Отец пытался представиться печальным. Когда он собрался идти к вечерней молитве, во мне поднялось чувство омерзения к этому дому. Я вышел вместе с ним. За воротами он ткнул палкой в сторону кладбища на холме.
— Вон надгробье покойной, пониже дубов. Изгородь видишь? — сказал он и, нашептывая какую-то молитву; ушел.
Я остановился.
Сплошные серые тучи низко нависли над землей, точно хотели ее раздавить. Порывистый ветер нес откуда-то холодные капли дождя, хлестал по лицу, пронизывал до костей.
Отец, перешагнув порог мечети, исчез в прямоугольнике дверей.
На холме, чуть пониже дубов, сквозь дождь и клубы тумана выступала одинокая изгородь. Временами она казалась очень высокой, затем пропадала в тумане или становилась крошечной.
Долго ли я стоял, где ходил — ничего не помню» Когда я дома, сняв мокрую одежду, ложился в постель» была уже полночь.
Помню еще, что я сидел на могиле матери,
Кто-то сказал мне: — Вы убили ее вдвоем: отец и ты... Но кто сказал, было ли то во сне или наяву, отве­тить не могу.