ЖИТЕЙСКИЕ НЕВЗГОДЫ

-Да... Вот я вам расскажу о том, что сам испытал.
Это сказал молодой человек, один из компании, рас­положившейся на балконе небольшой дачки, когда речь зашла о житейских невзгодах.
Услышав это, двое покуривавших приятелей получше устроились и приготовились слушать. Солнце только что зашло. С реки, из-за ивняка, доносился ровный гуд мо­торной лодки, и с другого берега докатывался унылый городской шум.
Рассказчик начал ровным, печальным голосом.
-Отец наш был сам из деревни. В молодости это был жизнерадостный, словоохотливый человек. До же­нитьбы он не раз ездил в Астрахань и потом часто рассказывал нам о своих поездках. Мы с матерью, как зачарованные, слушали повести об этой «далекой зем­ле». Даже когда он повторялся, нам это не надоедало, все хотелось слушать и слушать. Да и как иначе! Во-первых, он рассказывал очень складно, во-вторых, о не­знакомом и непохожем. Эти дальние земли представля­лись нам каким-то иным миром. Наш уездный город совсем не плох. От тамошних церквей, больниц, камен­ных домов голова закружится. А отец говорил — все это чепуха в сравнении с Астраханью. Астрахань — город, а это городишко. Правда, он не очень распростра­нялся о красоте и устройстве города, это мы сама должны были представлять по его рассказам. В своих повествованиях он говорил все больше о людях, о на­родностях. Например, сообщал необычайные случаи из жизни калмыков, киргизов, ногайцев, персов. И все это снова и снова повторял при случае.
Из его слов всегда чувствовалось, что он заодно с людьми, о которых рассказывает, а мне почему-то всегда казалось, что он причастен к тому, о чем гово­рит. Одним словом, хотя его и весело было слушать, но рассказы эти оставляли какое-то неприятное впечатле­ние не только о людях, о которых он говорил, но и о нем самом.
Правда, в то время, когда он любил поговорить, я был еще совсем мал, а когда я поступил в школу и стал больше понимать, его простодушие и словоохотливость сошли на нет. Тогда в нашей семье начались неприят­ности, дело клонилось к чему-то трагическому. Об этом периоде моего детства у меня остались самые тяжелые воспоминания, дни эти окрашены для меня невыносимой горечью...
Отец болел. Около года он уже не вставал с постели, у него ломило все тело, он стонал, жаловался. К нему ходили седобородые муллы и знахари; захаживали какие-то прохожие черкесы, которые наставляли его как лечиться.
Мама готовила всякие снадобья, настаивала травы, пробуя ими исцелить отца. Но ничего не помогало. У отца стало теперь ломить ноги. И вот, после долгих мук, поняв, наконец, что от заговоров и заклинаний: толку не будет, отца, по его собственному желанию, отправили в город. В уездной больнице мест не оказа­лось, и его переправили в губернскую.
Помню, тогда была суровая ша. В долгие, темные ночи мать сидела унылая, все чего-то ждала, думала, то и дело прижимала к груди меня и двух сестренок, целовала, приговаривая:
— Спите, мои детки! Спите!
Иногда я просыпался среди ночи и видел, как мать беззвучно плачет. Сердце мое больно сжималось, ста­новилось страшно, казалось, произошло что-то непопра­вимое. Я жалел мать и, повиснув у нее на шее, начинал
плакать.
Мать утешала меня, и приказывала спать:
-Спи, сердечко мое! Спи, ничего не случилось! Про отца в деревне говорили разное. То болтали, что он выздоравливает и скоро вернется, то, что у него отняли ноги. Прошел даже слух, что он умер. От него самого не было никаких вестей, а мать не могла зимой пуститься в стопятидесятиверстную дорогу. Да и везти ее некому было.
Днем она между делом учила нас грамоте, а вече­рами плакала и все приговаривала:
— Спите, мои сердешные! Спите!
В деревне у матери не было ни родственников, ни близких. Отец взял ее из другой деревни, верстах в сорока от нас. Там у нее был состоятельный брат. Од­нако он был из тех, которые ничего не признают, кроме богатства и удовольствий, не сочувствуют горю и не облегчают чужих печалей.
В прежние времена он раза два в год наезжал к нам на своей прекрасной паре, гостил по нескольку дней, но когда мать маялась в слезах, он ни разу не загля­нул к нам. Помню, мать обижалась на него, плакала.