В «ВОРОНЬЕМ ГНЕЗДЕ»

Лишь только наступало шесть, гудок принимался ре­веть, будто сказочное чудовище, и тогда все приходило в движение, кругом начинало бурлить, точно в преиспод­ней. Шахтеры, как обуглившиеся до черноты головешки, будто они тысячелетия смолились на адском огне, уг­рюмые, усталые, плелись к себе в казармы. А из казарм такие же или чуть посветлее, мрачные, хмурые, тяжело шагали к шахтам. Гудок раздражал их — люди, рабо­тающие на поверхности, еще спали, а гудок истошно ре­вел уже целых две минуты. «Сгинь, сатана!» — кричал! они, пробуждаясь.
Шахтер — земляной червь. Для него не существует ни дня, ни ночи. Он вечно роется в земле, забирается как можно глубже. Ради чего? Разумеется, ему, как и земляному червю, надо насытиться.
Шахтер не может наслаждаться красотой природы — свежестью раннего утра, картиной чудесного леса, чистого поля и даже обычными золотыми лучами солн­ца. Иногда он перестает верить, что все это существует. У него возникает искаженное представление о мире. Ему кажется, что все это фантазия, что все это мерещится. Ведь почти вся его тяжелая жизнь проходит под землей, на глубине сотен саженей от прекрасного, свет­лого мира.
В одной из южнороссийских губерний — Екатеринеславской,— где находятся месторождения каменного угля, расположен Щербиновский рудник, который с 1829 года эксплуатировала одна французская компания. Здесь работало много татар из центральной России. Это были большей частью выходцы из Казанской и Сим­бирской губерний, Вятской или Нижегородской, Всего здесь трудилось семьсот-восемьсот человек, главным образом украинцев, а еще — пришлые из России и раз­ный осевший народ.
Татары жили особняком, в казармах у самого ство­ла шахты. В последние годы специально для них наня­ли муллу — позже мы скажем о нем несколько слов.
Самая крайняя из этих казарм, с восточной стороны ствола, была довольно вместительной. Однако в послед­ние годы в ней жило не более пятнадцати — двадцати человек. Летом жильцов становилось еще меньше. Если в других казармах было место, сюда никто не загляды­вал, а, поселившись, тотчас начинал подыскивать другое жилье, стараясь поскорей убраться отсюда. Стоило человеку открыть дверь в эту казарму, как его охватывала нестерпимая тоска. Соседи называли это жилье «Во­роньим гнездом». И в самом деле, у каждого, кто по­бывал здесь хоть раз, напрашивалось такое или близкое к этому прозвище.
В этой казарме на протяжении многих лет безвыезд­но, зимой и летом, жили одни и те же несколько чело­век. Они-то и были настоящие хозяева этого жилья.
Насрый Гумеров вот уже четыре года обитал здесь. Это был человек лет сорока пяти, рослый, крепкий. Его большой, немного с горбинкою нос, расположенный по­среди необычайно широкого бескровного лица, всегда был чуть сыроват в своей нижней части; по его щекам из больших выпученных глаз с красными веками вечно катились слезы. Когда рот у него бездействовал, края губ как-то опускались, и казалось, обладатель его вот-вот заплачет. Вместо усов и бороды на солнце торчало несколько черных колючек, вроде редких травинок на иссохшей от безводья земле. Ходил он неторопливо, опустив одно плечо и безжизненно свесив, как две плети, свои длинные, неуклюжие руки. В воскресенье или в праздничный день он, если не напивался, то целыми

днями шагал по казарме от окна к окну и, пощипывая свои несколько волосков в бороде, насвистывал сквозь зубы какую-то тягучую, заунывную мелодию. А вече­рами, приткнувшись у западной кирпичной стены ка­зармы, садился на корточки и, обняв колени, часами гля­дел на купающихся в маленьком пруде. С огромным удовольствием наблюдал он, как нагие молодые парни с ? разбегу прыгали и сразу окунались с головой в воду, которая под лучами заходящего солнца становилась баг­ровой. Напротив, верстах в двух от пруда, громоздились две заводские трубы — одна высокая, другая пониже. Багровое солнце скрывалось за ними, и тогда наступала ночь. Разглядывая этот мир, Насрый часто погружался в думы. Иногда он засиживался здесь допоздна, и когда заходил в казарму, все уже спали. Тогда, не раздеваясь, валился на нары и он.