Мы легли спать уже за полночь. Утром земляк сказал:
— На рыбных промыслах можно хорошо зарабо­тать, только сейчас рановато. До начала работ поживи­те здесь.
Мы прожили у них три дня.
Больной становилось все хуже и хуже, она доживала свои последние часы. Днем она лежала неподвижно и молчала, а ночью бредила, металась.
Утром, когда мы собрались уходить, ей вроде по­легчало, пожаловалась только на головную боль, попро­сила поправить подушку. И выглядела она чуть лучше. Выпив с полчашки чаю из рук брата, она закрыла гла­за и довольно долго лежала без движения. Ее восковое лицо чуть оживилось, на щеках появился вроде отблеск варницы — слабый румянец; дыхание стало глубоким — грудь вздымалась ровно и высоко, точно волнуемое ветром море. Солнечные лучи, проникавшие через окно, как будто гладили ее волосы, целовали длинные ресницы, грели ее худые руки. Она выглядела точно уснув­ший младенец, счастье которого еще ничем не омраче­но. Однако это спокойствие длилось недолго. Перед самым нашим уходом она опять начала метаться и бре­дить. Женщина плакала, что-то бессвязно говорила, и при каждом слове дыхание ее прерывалось. Она зады­халась. Кое-что в ее речи касалось и нас.
— О господи! И не сходили ведь!.. Не сказали!.. Мама приедет... а его нет... Откуда же ему знать, раз они не сказали?.. Он бы приехал, да ведь не знает... Они не сказали...
Помолчав, она вновь посмотрела в потолок и как будто успокоилась, а потом опять начала бредить:
— Так вы, значит, сказали?.. Вот спасибо... При­едет, говорите?.. Вот мама обрадуется!.. Ну, возьмите... Уезжаю... Теперь уж уедем... Сам приезжает... Милый, да иди же скорей!.. Разве можно так долго?.. Вот спасибо...
Пока она так бредила, Халиль стоял, горестно под­перев кулаком подбородок. Старик приткнулся у плиты и, уставившись в пол, о чем-то думал...
Халиль вышел проводить нас. Солнце поднялось уже довольно высоко. Воздух был свеж, небосклон казался чудесней и выше обычного.
Придав своему опечаленному лицу деловое выраже­ние, Халиль сказал:
— Сразу, как выйдите на ту дорогу, увидите про­мыслы Дадашева. Идите прямо, прямо...
Когда мы прошли шагов двадцать, Халиль крикнул вслед:
— А будет Дадашев мало давать, идите к Шага­лову... Расстояние там небольшое.

Сколько уже времени прошло, сколько воды утекло, сколько ветров продуло — а я еще живо представляю себе ту холодную раннюю весну, те грустные вечера, которые мы провели в этом домишке на пустыре. И, кажется, будто та больная женщина все еще лежит там и, глядя безжизненными глазами в потолок, ждет возвращения своего мужа. А старик-дагестанец бренчит на своем сазе. Халиль же, сунув под мышку двустволку и низко опустив голову, все ходит, ходит, ходит между пустыми казармами.