V

Время ахшама прошло, а буран все еще свирепст­вовал. Несмотря на метель, движение в воротах одного из домов деревни не прекращалась... Одни женщины входили, другие с печальными лицами выходили из дома, тихо переговариваясь между собой.
Лохматый рыжий пес, лежа под окном, грустным взглядом больших черных глаз встречал и, провожая посетителей. Он тосковал... Его хозяйка с прошлой ночи билась в когтях смерти...
Больная за ночь неузнаваемо переменилась; лицо стало восковым, глаза запали, руки и ноги похолодели, она тяжело дышала, грудь ее то вздымалась, то опадала. Та доля земной жизни, что была отведена бед­няжке, была уже на исходе.
Но душа ее не хотела уходить из жизни, не исполнив своего последнего долга: не повидав кого-то на проща­ние. Бедная женщина все еще искала кого-то тусклыми, как старое стекло, глазами, не хотела умирать, не простившись. Изредка она спрашивала:
— Не приехал еще?..
Дочь ее Фатыма безутешно плакала.
Этот вопрос мать повторяла целые сутки. Вот уже три недели как она, прикованная к постели, ночью на­пугала Фатыму:
— Фатыма, доченька, вставай! Иди, посмотри, не приехал ли!
С тех пор она все ждет.
В полдень она заметалась в бреду.
Вечером заплакала: где-то теперь ее любимое дитя, всю жизнь кто-то мешает их встрече. Теперь, когда истекают ее последние минуты, он рвется к ней, чтобы исполнить сыновний долг: пролить над матерью слезы любви — но его, бедного, не пускают к ней, гонят прочь...
Бедная женщина уже не могла говорить. Но в ее запавших глазах и на посиневших губах застыл все тот же вопрос; «Приехал»?
Несчастная мать! Несколько вздохов, и каждый, точно пламя ада, причиняет ей нестерпимую боль. После каждого вздоха сердце обрывается в груди, рвутся на куски легкие, глаза застилает черно-зеленая мгла, и она медленно погружается в бездонную пучину. Но мысли о сыне продолжают терзать ее дух.
Милосердная мать! О, если бы ты не страдала так! Если б в эти минуты ты могла забыть его. Кто знает, мо­жет, удалось бы протянуть последние мгновения, чтобы проститься с ним!..
У нее уже немеют ноги, неподвижные, холодные и тяжелые, как камни, они тянут ее вниз. Мучительно медленно опускается она в бескрайнюю ледяную пу­чину...
Уже ничто не застилает ее взора, упала прежняя завеса перед глазами. Она видит далеко, так далеко, как при жизни никогда не видела: до чего ярок свет, будто несколько солнц соединялись вместе... Вот уже один только лучик этого яркого света держит ее, как последняя нить, связывает с жизнью... Но и этот лучик слабеет и утончается под ее тяжестью.… Вот она уже падает в бездну, и океан становится все холоднее... Уже ничто не волнует ее... Ах, нет... только это одиночество...
Будь он рядом... Может, заблудился, пропал где-то…
А нить все тоньше, скоро уж конец...
Но — чу! — кто там в дверях?
Дверь отворилась. Входят... Их двое...
Один из мужчин застыл на месте... Потом рухнул перед ней на колени...
— Мама!..— он с рыданием бросился на грудь уми­рающей матери.
Это был Мустафа.
— Я пришел... Мама, милая! Хоть разок взгляни!
Мама, душа моя, свет моих очей!.. Мама...
Но мать молчит, она неподвижна... Неужели обиде­лась?.. Ах! Хоть бы раз взглянула.
Она не видела уже ничего... Она застыла, глядя на этот нестерпимо яркий свет, луч истончился, нить обо­рвалась.
А на дворе по-прежнему бушевала вьюга.

1910