В МЕТЕЛЬ

I

Плакал ребенок...
На дворе бушевала вьюга, казалось, небо и земля смешались в одном снежном вихре. В печных трубах, в хлевах тоскливо выл ветер...
Уже за полночь, все спят, отдыхают от дневных трудов, а ребенок все не успокоится никак... Смолкнет минут на пять и снова зальется плачем... Мать, скло­нившись над зыбкой; старается унять дитя. Она вол­нуется, что гостю и мужу заснуть не дает. Гостю я, в самом деле, не спалось. Уже во всех концах деревни пели петухи. Муэдзин выкрикивал с минарета слова азана, будил мусульман к молитве, призывал к рабской покорности... Ребе­нок уснул только к утру...
Хусаин, хозяин дома, сел пить чай с гостем.
— Буран вроде приутих,— заметил гость. Хусаин усмехнулся:
— Утих, как же!
Погода на дворе — хуже некуда. У изгородей, в переулках намело огромные сугробы вровень с избами и сараями. В пятнадцати — двадцати шагах ничего не разглядеть.
Хозяин и гость держались друг с другом просто: два года на солдатчине тянули вместе лямку. Хусаин вер­нулся еще в прошлом году. А товарищ возвращался теперь и по пути домой зашел навестить однополчанина.
Хусаин заметил в госте какую-то странную переме­шу. Наливая чай, с недоумением исподлобья посматривал на него. Движения гостя были стесненными, в них сквозила затаенная тревога. Было как-то странно ви­деть смущение и растерянность этого обычно само­уверенного, холодного и насмешливого человека, не любившего прислушиваться ни к чьему мнению, с наслаждением потешавшегося над другими.
Наконец, Хусаин не выдержал:
— Мустафа, что с тобой сегодня?..
— Пойди-ка, друг, запряги лошадку. Ехать надо и как можно поскорей.
— Ехать в такую погоду? Да еще поскорей!
— Да, как можно быстрее.
— В такой буран?.. Сейчас, пожалуй, и возницы не сыщешь... Переночевал бы, а завтра с утра поедешь».
— Что ж, не будет возницы — войду пешком! Голос его был тверд. Они немного помолчали. Хусаин хотел еще что-то сказать, и Мустафа по­вторил:
— Да, надо идти!

II

Жена Хусаина стала убирать со стола, Мустафа стал ходить по комнате. Хусаин вышел.
Ничто» кроме воя метели за окном да тиканья часов на стене, не нарушало в доме тишины. Лишь изредка в люльке сонно всхлипывал ребенок.
— День никудышный,— сказала Гайша.— Не слу­шаешься нас, видать, намаялся: ребенок у нас беспо­койный.
— Все вы, матеря, такие.
— Какие это?
— Достается вам из-за детей.
— Да как же иначе-то? Ведь родишь — будто кусок от сердца отрываешь — все на свете ему отдать готова.
— А они, дети, жестокими вырастают, — сказал Мустафа, одеваясь.
Он подошел к зеркалу, стоявшему в простенке меж­ду окон, и стал завязывать на спине концы башлыка, надев его поверх фуражки с красным околышем: По­гоны у него были с желтым вензелем: командиром Ка­лужского полка был германский император Вильгельм Второй!
— А дети вырастают жестокими...— повторил он. Мустафа, казалось, хотел добавить еще что-то, но тут дверь отворилась, и вошел Хусаин.
— Лошадь готова, — сказал он.

III

Несмотря на непогоду, жизнь в деревне шла своим чередом: отворялись и затворялись ворота, люди шли куда-то по своим делам, а в конце улицы что-то отка­пывали в снегу... Молодая женщина с румяными, как яблоки, щеками, доставала из колодца воду. С крыши вдруг резко прокаркала ворона. Встревоженная ее криком, женщина оглянулась и, завидев сана с двумя седоками, перевела дух с облегчением: ворона, как видно, не на нее накликала беду, а на тех двоих... Некоторое время она смотрела вслед саням, чтобы узнать, куда они свернут, но сани, никуда не сворачивая, вы­ехали из деревни. Пробормотав: «Один, никак, солдат», — женщина пошла домой, унося полные ведра. Да, в санях ехал Мустафа.

IV

— Дорогу хорошо знаешь? — спросил у возницы
Мустафа.
— Знать-то знаю...
Возницей был шестидесятилетний дед. Дорогу, вер­но, он знал, но ответить твердо затруднялся. Не сбить­ся с пути в такой буран было делом непростым.
Старик с тревогой посматривал по сторонам. А во­круг не видать ни зги, только снежное море бушует. Изредка появляются следы полозьев — единственная надежда старика.