Однажды, это было спустя год после смерти старухи, сын заявил мне:
— Папа, одинокому человеку все равно где жить. Эта комната очень подходит для детей. А тебе вон там есть подходящее место.
Конечно, невесело было переходить из комнаты, где я столько лет прожил со своей старухой, в угол подле кухни, но я не стал возражать, чтобы не обидеть сына. С этих пор я стал себя чувствовать совсем лишним.
Хотя в это время мы еще обедали вместе, но я по­стоянно сидел за столом молча, словно нищий, забред­ший на трапезу с улицы. Ведь если я заговаривал, то сын или сноха сразу обрывали меня:
— Старикам можно бы и не вмешиваться в иные разговоры.
Как-то я за обедом закашлялся. Сын вытаращил на меня глаза:
— Ну, уж за столом хрипеть начал!
Я обиделся и вовсе перестал выходить к столу. На следующий день сын подошел ко мне.
— Отец, почему ты не выходишь к столу? — спросил он и, не дождавшись ответа, добавил:— Ну, ладно, тебе сюда будут подавать... И для тебя так удобней.
Где уж там удобней! Нет, это было для меня вовсе не удобно, Ведь только сидя с ними я хоть немного забывал о своем одиночестве. Видно, это было им невдо­мек.
Вот таким манером я и оказался заброшенным в угол, как негодная утварь. Главное — душа у меня раз­бита, изранена. Иногда меня заходят навестить дочери. Тогда душа моя немного исцеляется. Глядя на меня, они не раз прослезятся, но все же стараются утешить старика. Я припоминаю тогда, сколько любви уделяли мы сыну, как холили его. Его, а не их. И ласка дочерей вызывает у меня слезы. Плачу, и на душе становится чуть теплей: все же я еще не совсем заброшен.
Вчера я увидел во сне, будто сижу у какой-то реки. Кто-то подошел сзади:
— Пойдем! Что ты здесь сидишь? Оглянулся.
— Ах! — воскликнул я.— Где ты пропадала? Выходит, старуха моя не умирала, а живет где-то
отдельно от меня.
— Нужно только подняться вон на ту гору. Я ужа давно тебя жду,— сказала она.
Я стал жаловаться на свою жизнь.
— Вот наш сын, которого мы так любовно растили, дрожали над ним...
Однако она оборвала меня и торопливо повела за собой:
— Оставь! Там поговорим.
И вот мы идем, идем, беспрестанно идем, словно ле­тим. Вроде шагаем по какому-то городу. Ставни у домов закрыты, на улицах никого нет. Иногда у ворот стоит человек, но почему-то лицом к воротам, спиной к улице.
— Солнце затмилось,— сказала старуха.
Солнце, в самом деле, исчезло, и улицы были темны.
— Так у тебя ноги заболят,— сказала старуха.— Зайди, надень кявеши, я тебя подожду.
Я с силой дернул дверь в дом, который она мне ука­зала и... проснулся. Я лежал изнуренный и весь в поту. Придя с кладбища, я тут же уснул. Ведь я так обессилел, что не мог раздеться и снять второй сапог.