СТАРИК

Так вот уже лет шесть. Кончится лето, придут тоскли­вые осенние дни, и я все ясней вижу последние минуты своего жизненного пути — мне рисуется мрачная бездна. Я и не надеюсь пройти через нее и не желаю этого, все существо мое жаждет успокоения, ибо я уже состарился и дошел до предела. И все же покой не приходит ко мне, и я снова и снова у этой разверзшейся предо мной про­пасти.
Вот опять осень.
Вчера я ходил на кладбище. Трава высохла, листья пожухли, кругом свистел ветер. Несколько древних ду­бов — удивленных свидетелей того, какое множество сынов человеческих покидают этот мир и уходят под землю,— шумели и стонали под ветром, напевая о без­надежности и печали. Я сел у могилы своей старухи я долго плакал, жалуясь на свое одиночество. И мне ка­залось, что она слушает и жалеет меня.
Когда я вернулся домой, солнце уже закатилось. Чув­ствовал я себя усталым и разбитым.
Мой дом — плохонькая комнатенка, вернее, угол ря­дом с кухней. Я был так обессилен, что, едва дойдя до постели, повалился на нее, не раздеваясь. Какое-то время я лежал так, без памяти, размякший. Наконец» подошла служанка и спросила:
— Дедушка, принести чаю?
— Не нужно,— ответил я.
Служанка, не проронив ни слова, ушла по своим делам, а я с трудом поднялся и стал раздеваться. Руки и ноги болели, все тело ныло, точно меня избили. Я на­столько обессилел, снимая сапог, что снова повалился на постель.
Из зала доносился говор и смех. Там сын, жена его и дети весело распивали чай.
Вот уже сколько времени сын не заговаривал со мной. Каждодневно, особенно в часы утреннего и вечер­него чая, я жду, что он зайдет, вымолвит слово. А он не заходит. Вместо него ко мне забегают малыши, загляды­вает прислуга и спрашивает, не хочу ли я чаю. Но я, хотя и жажду пить, отвечаю:
— Нет, не хочу.
Я все надеюсь, что сын позовет меня. Но он возится с детьми, шумит в зале. Я отправляюсь на кухню и, зачерпнув большим ковшом из бочонка, пью, захлебы­ваясь, студеную воду. То же происходят, когда я хочу есть,— намочу сухие корки, залежавшиеся на кухне, и этим утоляю свой голод. Делаю я это, конечно, из обиды на сына. Он же не замечает ничего, а может, притво­ряется, что не видит.
Я очень рано остался сиротой. До четырнадцати лет воспитывался у дяди, а там лет десять батрачил у бо­гатого бая. К двадцати пяти годам женился на дочери бедного человека, и мы зажили вдвоем. К середине на­шей совместной жизни мы обзавелись приличным хозяй­ством. Росло у нас трое ребят — две дочери и сын. Миргалям — меньшой наш, мальчик,— был нам милей дру­гих. Жил он у нас в ласке и холе, молились мы на него, как на святыню, утешались им, снося все тяготы и горе­сти этой невеселой жизни.
И вот мы его женили. Он стал главой семьи. И о этой поры в нашей жизни наступила перемена. Мы от­носились к нему, как и раньше, любили по-прежнему, но он сразу стал холодней. Особенно мать начала час­тенько жаловаться на его непочтительность и суровость.
— Неужели все дети после женитьбы становятся такими? — спрашивала она меня.
— Нет, это, должно быть, временная дурь, — отве­чал я.
Но я ошибся. Отношение его к нам, чем дальше, ста­новилось хуже. Пока старуха была жива, мы все же, отчасти привыкнув к его суровости и обидам, части выкладывая друг другу свои горести и тем облегчая душу, преодолевали нараставший разлад и все терпели. Лет шесть назад, то есть когда старуха была жива, мы, можно сказать, еще жили ладно. Раньше, когда я воз­вращался из мечети, жена всегда поджидала меня, участливо расспрашивала о моих делах. Мы беседовали с ней, рассуждали о том, о сем, и на душе становилось легче. Временами нам казалось даже, что мы ничего не теряли в жизни. И вот тут пришла эта смерть. Половину жизни она у меня отняла. Не стало человека, с которым я мог потолковать по душам, поделиться горем. Теперь возвращусь из мечети, войду в комнату — пусто, никого нет. Где она, моя милая старушка? В комнате осталась лишь память о ней, витает лишь тень ее. Сама она ушла в непонятную, неведомую высь.
Приду в комнату, сяду — и огромная тоска охватыва­ет мою душу,— и тогда я, как ребенок, плачу. Но слез моих никто не видит. А эти слезы обиженной души давят на меня до исступления, и иной раз я даже ощущаю в своем горе какое-то наслаждение.