Едва дождавшись, пока за Гарифом закроется дверь, он спросил Газизу про кисет. Та, спокойно улыбаясь, сказала:
— Ну и что? Он же при тебе просил — ют я и
сшила.
— Мало ли чего он у тебя попросит!
— Невелика услуга — сшить из бросового лоскутка кисет! Не изводил бы ты себя понапрасну...
Однако такой ответ не успокоил Тухвата…
— Вот что,— сказал он,— если; вы с этим человеком любили друг друга и любите до сих пор, скажи об этом прямо. В таком разе мы расстанемся с тобой. Что толку изводить друг друга?
Но Газиза почему-то не стала объяснять, любит Гарифа или нет.
— Брось,— сказала она решительно,— не будь ре­бенком и не морочь мне голову!
Хорошенькие губки Газизы говорили так убежденно, а глаза сияли так гневно, что Тухват вдруг сам себе показался ничтожным и мелким человеком, пригодным лишь на то, чтобы глупостями «морочить» людям головы. Он ничего не ответил ей тогда. Ревность, однако, не унималась. Доверия не было даже к старому Шарафи. Так, недовольные друг другом, прожили они зиму. А весной, не сказав тестю ни слова, Тухват с кожевенного завода снова перебрался на кирпичный. Старик: отнесся к этому спокойно. Лишь осенью, когда Тухват угодил под мобилизацию, выложил ему свою обиду, ска­зав, что зять напрасно не посоветовался с ним, он бы удержал его от ошибки — ведь известно, что кожевен­никам полагается отсрочка. Однако Тухват ни о чем не жалел. «Вот вам,— думал он со злорадством, — не цени­ли меня! Вы еще пожалеете». С тем и ушел из дома.
Гарифа до отъезда он не видел, слышал только, что его тоже призвали в армию. С тех пор прошло два года... Мысли Тухвата прервал слабый гудок паровоза, до­носившийся откуда-то с головы состава. Вагоны дерну­лись и покатили, земля медленно поползла назад. По­желтевшие тополя на полустанке и скучный ряд одина­ково приземистых, длинных строений, казалось, с грустью смотрели вслед. Поезд шел все быстрее и бы­стрее. Люди в вагоне еще спали, а те, что проснулись, не спешили вставать, лежали, думая о чем-то своем. В вагоне крепко пахло потом, кожей и смолой.
В одном углу Тухват заметил пятнадцать—двадцать винтовок и несколько кавалерийских сабель. Он вспом­нил слова солдата-большевика, который вчера, на вяземском вокзале, сказал, что нужно знать, против кого поворачивать оружие; «Надо хорошо разбираться, кто тебе друг, а кто враг...» Тухват усвоил урок. И теперь, если доведется ему стрелять, ошибки не допустит. Вин­товка вот только под Стаходом осталась. И рука не зажила еще...
К Тульскому вокзалу поезд подошел около полудня. Перрон и подходы к нему были заполнены людьми, сно­вавшими взад и вперед, как муравьи; они то и дело сби­вались в кучи, не то проверяя, не то обсуждая что-то. В основном это были солдаты в серых шинелях и рабо­чие в промасленных тужурках; лица серьезны, сосредоточены, словно все они были заняты решением каких-то важных задач,
Позже выяснилось, что дела в Туле творятся прямо-таки чудные. Оказывается, прошлой ночью на конферен­ции рабочих делегатов от заводов и фабрик города по­давляющим большинством голосов прошла предложен­ная большевистской фракцией резолюция о передаче всей полноты власти Советам, потому что буржуазное Временное правительство в угоду богатеям старалось затянуть войну,— ни рабочим, ни беднякам пользы от такого правительства нет. Об этом уже были оповещены местные рабочие и солдаты гарнизона. Обыватели тоже успели пронюхать новость и теперь переваривали ее, прикидывая на свой аршин. Город распирало от слухов. Жители мгновенно узнавали обо всем, что происходило вокруг, ни для кого уже не было секретом, например, то, что фабриканты Михаил Степанович и Федор Спиридонович, местные знаменитости, утренним поездом от­были в Калугу, досконально было известно даже, что из вещей они прихватили с собой. Лихорадило не только Тулу, но и ее окрестности. Люди испуганно и обстоя­тельно пересказывали события последних дней: кре­стьяне разорили четыре имения и превратили в пепе­лище огромные владения губернатора Зуева, что в две­надцати километрах от города.