Мухтар вышел в столовую и постоял там, прислу­шиваясь. Было тихо. Вскоре из хозяйских комнат до­несся бой стенных часов. Пробило двенадцать. Затем послышался кашель Фатымы. То ли в самом деле, то ли почудилось: она тихо застонала.
Мухтар вернулся к себе и лег. Мысли, мечты, тре­воги — все смешалось в его голове в один поток, взору предстал весь мир, закутанный в покров ночи. Мир этот не спит, его трясет лихорадка, он стонет и бьется, того и гляди, его крепкое сердце выпрыгнет из груди... Кру­гом лица, рожи, химеры... Одни разглаживают торча­щие усики и угодливо говорят: «Пжалте, мадам!», другие готовы удавиться из-за старых сапог и шинели третьи грезят прекрасными, задумчивыми очами, чет­вертые грустят о том, что не смогли порадовать ребенка подарком... Петроградский Военно-революционный ко­митет отдает приказы пятидесятитысячному гарнизону... Местный губернский комиссар Временного правитель­ства Архангельский, захлебываясь словами, доказывает, что не мешало бы несколько десятков большевиков засадить за решетку... Да это не Архангельский вовсе, а Гайфуллин... Вот он, хрюкая, идет на четвереньках мимо лавчонки на углу, задние ноги длиннее передних голова и нос точь-в-точь как у борова! Погоны торчат от самых ушей... Мухтар хочет остановить его и спро­сить, почему это его не было на собрании солдат, во Гайфуллин вдруг молча взвивается в воздух и начинает кружить у Мухтара над головой...

МИР РАСКОЛОЛСЯ ПОПОЛАМ»

Утром перед тем, как уйти на работу, Мухтар зашел взглянуть на Фатыму. Жар у девочки все еще держал­ся. На лице выступили красные пятна, глаза воспали­лись. Он сказал, что вечером приведет доктора.
Старая Фархи была недовольна его словами:
— Да чем же ей доктор поможет? Ты же видишь. Доктору не сладить с этой хворью... Дурным ветром ее прохватило — это и слепому видно. Тут уж с деньгами не придется считаться, надо, сынок, Фатыха-кари по­звать, пусть пошепчет над ней, заговором полечит. Вы что хотите толкуйте, а нечистую силу заговорами только и можно прогнать.
Старик, увидев, что Мухтар усмехнулся, слушая старуху, счел нужным пояснить, кто такой Фатых-кари:
— Этот кари не из здешних, с мишарской стороны прибыл... Шибко ученый человек, ради науки себя не жалеет, ужас до чего образованный, люди сказывают, он и в Турции, и в Германии, и даже в Америке бывал. Вот только не знаю, как с заговором-то, ко всем ли он ходит... А коли доктора позвать надумал, так уж лучше бы женщину...
На улице было сыро и слякотно, с востока резко, пронзительно дуло.
В токарном цехе главных мастерских вокруг Гавра-лова собралось человек десять рабочих. Лица у всех сосредоточенно серьезны, глаза широко раскрыты. На­роду в цеху было еще немного — до начала смены ос­тавалось время. Завидев Мухтара, Иванов замахал ему рукой. Сердце у Мухтара сильно забилось — по всему было видно: случилось что-то очень важное. Он бро­сился вперед, ноги, казалось, не успевали за рвущимся из груди сердцем.
— Слыхал новость, Булатов?
— Нет, не слыхал. А что случилось?
— Временному правительству крышка. Власть к Советам перешла. Керенский драпанул. Министры аре­стованы. Избран Совет Народных Комиссаров. Пред­седателем сам товарищ Ленин.
Этого мгновения Мухтар ждал давно, торопил его всем сердцем. Все его существо вдруг переполнилось счастьем, и он завопил во все горло:
— Урра-а!
Товарищи подхватили его радостный крик. Великая новость эта вскоре облетела все цеха главных мастерских. Всюду возбужденно гудели голоса рабочих, мастерские напоминали огромный потревожен­ный улей. Начальник и старшие цехов тщетно призы­вали рабочих взяться за дело — не помогали ни уговоры, ни запугивания. Рабочие понимали: произо­шло нечто такое, что отныне круто повернет их судьбы к старому возврата нет. Им хотелось узнать о проис­шедшем как можно больше, все до мельчайших подроб­ностей, хотелось говорить и слушать об одном и том же, чтобы до конца излить свою радость. Партийный коми­тет, договорившись с комитетом рабочих, открыл в токарном цехе митинг, чтобы довести до сознания мест­ных рабочих смысл происходящих событий и объяснить, как следует к ним отнестись. Председатель партийного комитета Гаврилов в начале своей речи поздравил товарищей с вновь образовавшимся государством рабочих. Он подробно и складно говорил о том, как проте­кали события, на какие силы опирается советская власть, какие задачи она перед собой ставит. Для того, чтобы власть перешла в руки местных советов, он предложил как единственную меру борьбы за нее сегодня же начать всеобщую стачку. Их должны поддержать желез­нодорожники со всего их участка и рабочие других предприятий города. Машинист Захаров (эсер), стар­ший мастер Сидоров (меньшевик) и еще несколько че­ловек выступили против предложения Гаврилова. Двое ораторов из большевиков и несколько человек беспар­тийных горячо отстаивали мнение председателя пар­тийного комитета. В конце концов было решено начать стачку не сегодня, а через три дня. Предложение Гаврилова с такой поправкой прошло большинством голо­сов, против голосовало лишь человек пятнадцать — двадцать. В стачечный комитет избрали троих больше­виков и четверых беспартийных. Из эсеров и меньшеви­ков в его состав не вошел ни один человек.