— Вот это уже никуда не годится,— сказал Хуснутдин.— И где это тебя, шарлатана, так долго носили? Анкей говорит, люди тебя без вести пропавшим считали. А ты свалился как снег на голову, да еще требуешь хорошенькую девушку. Сегодня тебе Сахип родня, а завтра, пожалуй, заявишь, что и Марьям не чужая Старый Курбангали не такой дурак, как мы, ты его парень, так легко не купишь. Встречу на улице — не­пременно натравлю на тебя, скажу: «Да какой он Сахип родственник, если и не татарин вовсе, а персиянин из Баку?»
— Ладно, скажешь...— Мухтар озабоченно посмотрел Хуснутдину в глаза.— А ты бываешь ли когда-нибудь серьезным? О чем бы не зашел разговор, ты его обязательно в шутку обращаешь. Умирать ты, наверно тоже с шуточками да прибауточками будешь?
— Вот этого я не могу тебе обещать. Как скрутит, пожалуй, не до шуток будет.
— На пустой желудок брат никогда не шутит, - сказала Марьям.— В такие минуты он жуть до чего сердит!
В таком случае суньте ему в зубы булку, как только станет концы отдавать,— сказал Мухтар,— пус­кай потешается.
— Не выйдет,— возразил Габдулла,— булкой его не утешить, он пирожки любит.
— Вот что, друг,— сказал Мухтар Габдулле,— ме­сто тебе я нашел. В кооперативный магазин при же­лезной дороге взять обещали. Об условиях с Петровым, заведующим, сам в понедельник договоришься. Это одно. А во-вторых, дело у меня к тебе. В больнице то­варищ умер — с фронта недавно вернулся. Близких почти никого. Тесть — бедный старик-рабочий. Давай поможем завтра похоронить его. Думаю, в воскресенье ты не очень занят? Займет это часа два...
— Можно,— согласился Габдулла.— Не тот ли это сосед, о котором ты говорил?
— Он.
— Теперь уже за покойничков приметесь? — спро­сил Хуснутдин.— Муэдзинам без вас, видно, не спра­виться... Хм... Говоришь, вдова у него красотка? Сквозь сон мне что-то послышалось в этом роде. Ну, коли так можно и постараться. Да смотрите, поглубже его за­копайте, чтобы не вздумал воскреснуть. Не пойти ли и мне вместе с вами? У тебя, анкей, старых полотенец не найдется? Мы бы их на голову вместо чалмы навер­тели...
— Несмешно шутишь,— заметил Мухтар,— видно, остроумие твое оскудело порядком.
— Не моя вина, что вы такие понурые сегодня. Бы­вает, сестренка над любым пустяком, точно звонок, заливается. Вас с Габдуллой тоже смех разбирает, да вы нарочно пыжитесь — у них, извольте видеть, траур… Анкей вон улыбнулась, с меня и того довольно.
Мухтар повернулся к Габдулле.
— Значит, договорились — завтра утром к нам.
Мухтар вышел на улицу. Стояла непроглядная мо­розная ночь. В тиши улиц мысли неслись неудержимым вихрем, настигая и обгоняя друг друга. Тухват... Он дожидается утра, чтобы навечно исчезнуть в могиле Газиза плачет, грустит среди ночи... Во сне, замучен­ная старухой, стонет и мечется Фатыма, даже ночью бедняжка не знает покоя: она уверена, что никому не нужна в целом мире... А там, на самой окраине огром­ной страны, рушится фронт. Оборванные солдаты бре­дут нескончаемыми дорогами, правдами и неправдами, вырвались они из объятий войны старенькие паровозы, дырявые вагоны набиты ими битком. В далекой столице готовятся к вооруженному восстанию. Чистят винтовки, пулеметы. Впереди решающие дни, идет суровая борьба, близок час великого пожара...
В доме все спали. Вытянувшись на койке, Мухтар продолжал размышлять. Не удивительно ли, что род­ная племянница столько времени жила с ним в одном доме, а он и не подозревал об этом? Теперь, когда эти обстоятельства выяснены до конца, ему это кажется непостижимым. Завтра он объяснится с Фатымой. Ему весело и приятно думать об этом... Но как сказать, чтобы девочка все поняла? В последний раз он видел Фатыму, когда ей было года четыре, она жила тогда у старой Хабары. Теперь, припоминая прошлое, он видит сходство между той девчушкой и теперешней Фатымой. Он заранее знает, как вытянутся физиономии у Курбангали и Фархи-эби. Понятно, что девочку, до которой никому нет дела, легче гнуть и ломать на свой лад. Права старая Нагима, как тут не порадоваться за Фа­тыму?
Занятый своими думами, Мухтар не заметил, как уснул. Всю ночь ему снились какие-то несуразицы. Ста­рый Курбангали, будто бы подправляя дом, простудил­ся и умер. Фархи-эби и Сахип со слезами пеняют Мух­тару: «Только ты погубил его. Если бы ты не велел ему крепить дом, он бы жил еще». Старик лежит на спине, заложив руки за голову. Какой-то мулла в ог­ромной чалме нараспев читает над ним коран. Курбан­гали-абзы вдруг подмигивает мулле. Тот делает ему знак рукой, велит закрыть глаза... Мухтар пригляделся. Черт знает что! Да это же не мулла, а Хуснутдин с полотенцем на голове, а края у полотенца с красной каймой... Да он вовсе не читает коран, а с аппетитом грызет репу... Тут старый Курбангали решительно им и заявил: «Нет, джигиты, так дело не пойдет, я думал, вы люди, а у вас совести нет ни на грош, будете насмехаться, я встану и уйду». Он слез с кровати сунул ноги в валенки и исчез за дверью. И Габдулла здесь же. У них с Мухтаром точно такие же чалмы из полотенец. Мухтар стянул с головы полотенце и швырнул на пол. «Ну и прохвост же ты, Хуснутдин,— вскричал он,— человек умер, а ты устраиваешь тут маскарад с полотенцами». Хуснутдин весело расхохотался и обнял старую Фархи, «Не плачь, Фархи-туташ,— сказал он, - ты все равно станешь моей второй женой. Мухтар честит его про себя последним словами: «Ох и него­дяй, этот Хуснутдин». Потом он очутился в какой-то деревне. Здесь заведующий железнодорожным коопе­ративом Петров раздает жителям каких-то удивитель­ных коз с маленькими рожками. Эти козы будто бы должны им заменить членские книжки. Чем громче орет коза, тем больше товаров может брать в кооператив ее хозяин. Вот почему, выбирая скотину, каждый норо­вит побольней закрутить ей ухо, чтобы узнать, хорош ли у нее голос... Всю ночь донимали его нелепые виде­ния. Половина снов тут же забылась, так что Мухтар вряд ли смог бы пересказать их.