За два месяца Тухвата несколько раз переводили из одного лазарета в другой. Почувствовав, что дело идет на поправку, он решил: теперь самое время, никого не спросясь, махнуть в родные края, и двинулся в путь. Ему многое стало ясно: он понял, что война протянется недолго; Временное правительство и командиры стара­ются затянуть ее веема силами, а солдаты и рабочие воевать не желают; и большевики делают все, чтобы приблизить ее конец, посылают своих агитаторов к ра­бочим и солдатам — все это он понял еще в лазарете, потому что среди раненых часто вспыхивали споры во­круг всех этих вопросов. В смоленском лазарете запом­нился ему такой эпизод: после ужина дежурная сестра стала читать в палате выздоравливающих речь Керен­ского на фронте. Она читала с большим чувством, но тут солдат по фамилии Гадимачук прервал ее: «Вот мерзавец! А в думе при Николае он же против войны высказывался. Ишь, как теперь солдат дурачит! Про­дался богатеям да французам с англичанами, сволочь!»
Грубый голос солдата, грубый смысл его слов подей­ствовали на сестру так, словно об пол грохнули драго­ценную фарфоровую чашку. Она застыла, широко рас­крыв хорошенькие глазки. Рябой Яковлев (он выслу­жился в прапорщики из солдат) вскочил с койки и решительно заковылял к Гадимачуку. «Ах ты, больше­вик! Как ты смеешь!» — заорал он и замахнулся на него костылем. Тухват, подскочив, вовремя успел ухватить конец костыля здоровой рукой. В палате поднялся пере­полох. Пятнадцать человек кричали, хохотали в пятна­дцать глоток, два—три человека, схватив Яковлева, от­тащили его на место и принялись насмехаться над ним, приводя в чувство. На шум явился дежурный врач. Раненые разом притихли и смотрели на него невинными глазами, будто ничего не произошло. Врач обвел глазами стены, словно желая удостовериться, целы ли они.
— Что здесь происходит? В чем дело? — спросил он. Сестра залепетала испуганно:
— Здесь один человек обозвал его превосходитель­ство верховного главнокомандующего мерзавцем и сво­лочью.
Врач почему-то не стал выяснять, кто осмелился оскорбить столь высокую особу. Он только заметил холодно,
— Нельзя, нельзя, совершенно недопустимо выра­жаться подобным образом... Лежите спокойно, вам надо скорее поправиться,
Яковлев, видимо, ожидал от врача большего. Когда тот вышел вместе с сестрой, прапорщик лег, отвернув­шись лицом к стене.
Вот и получалось, что военный фронт Временного правительства, растянувшийся на многие тысячи кило­метров, трещит по всем швам, даже здесь, в госпитале, среди раненых, не было единого мнения.

СОСЕД-ПОМЕЩИК ПОКАМЕСТ МОЖЕТ УБРАТЬСЯ ПОДО­БРУ-ПОЗДОРОВУ...

...Тухват идет нескончаемыми коридорами огромного здания. Здесь был пожар и кое-где двери, ведущие в комнаты, сверху обуглились. Всюду какие-то люди чи­стят винтовки. Иные помещения до самого потолка зава­лены протезами рук и ног. Попадаются комнаты совер­шенно пустые с вырванными и брошенными на пол рамами, засыпанные битым стеклом, В них тоскливо
завывает неприятный, без свежести, ветер. Где-то побли­зости будто бы есть покои, куда входить запрещается: там повешен царь. Но он, якобы, живой и молча барах­тается в петле... Тухвату позарез нужно в сад, его давно там ждут. Но попасть туда можно только через эти покои, иначе не пройти. Стараясь не глядеть по сторо­нам, Тухват на цыпочках подбегает к таинственной две­ри. Распахивает ее, а там и в самом деле царь висит, сучит ногами, а по лицу у него градом катится пот... Опасаясь, как бы царь не задел его ненароком, Тухват осторожно крадется по стене, но тот вдруг говорит «Послушай, Гильметдинов, отчего это мне есть не не­сут?»
Впрочем, то не царь вовсе, а командир их роты пору­чик Иванов. Тухват сказал: «Не мое дело, ваше благо­родие»— и вышел в сад.
А сад и на сад-то, вроде, не похож. Ни забора, ни изгороди — так себе, луг широкий: тоненькие топольки, чуть повыше человеческого роста, сбились в зеленую кучу. Между стволами ходит какая-то молодая жен­щина. Голова ее не прикрыта. Платье, как белый дым, прозрачное и длинное, косы спадают на грудь. Она пря­чет лицо, перебегая от одного дерева к другому, и ти­хонько напевает. Песня ее так печальна, что душа рвется на части. Это Газиза... Она безумна. Пронзительный ве­тер гонит падающий снег. Газизе холодно, она дрожит, песня ее то и дело прерывается плачем. Тухвату жаль Газизу. Он спешит к ней и не может догнать. Вот он споткнулся о корни корявого дерева.