— Дело не в том, Файзи. Когда кругом борьба, нельзя сидеть сложа руки и покорно склонять перед врагом го­лову. Забастовка для пролетариата — сама по себе мощное оружие. Ты подумай, что может случиться: в Петрограде и Москве власть возьмут Советы, а здесь все еще — старая власть. Так ведь война вспыхнет. Во вре­мя войны местные предприятия объявят забастовку. Раз­ве это не удар по тылам шовинистов, если все вдруг бросят работу? Думаешь, так легко им будет воевать? Вот ведь в чем дело.
— Бастовать не так-то просто. Рабочим недешево это обходится. Им ведь еда нужна. Ладно, если у человека запасы.
— Вот же, сам говоришь: в понедельник забастовку начнете. Как же вы денег-то потерянных не жалеете? Небось, думаете, что даром работать не выгодно? За­бастовка, верно, дорого обходится, но цель, которую она ставит перед собой, все окупит,— сказал Мухтар убежденно.
— А мы никаких таких целей и не ставим,— заявил Файзи.— Нам бы только кровные свои десять процентов зацепить. Это куда важнее, чем знать, кому власть достанется — Советам или еще кому. И вообще, вопрос о власти — долгая канитель, думаю, что пока с нас и де­мократии вполне довольно...
— Вижу, меньшевики хорошо над тобой потрудились, прохвост ты эдакий,— сказал Габдулла и, повернувшись к Мухтару, добавил:— Да он же точь-в-точь как мень­шевик рассуждает.
— Он и есть из меньшевистского логова. Типография, все их организации заражены меньшевизмом. Чтобы сде­лать из него большевика, надо вытащить его оттуда в сунуть к нам, в мастерские, или на завод куда-нибудь. Они там меньшевистские да кадетские газеты набирают и, как губка, впитывают всю их трепотню. А все что я говорю, ему в одно ухо входит, в другое выходит. Тая ведь, Файзи?
— И так и не так. Где бы, с кем бы я не работал,
большевиком мне не быть, братцы, как хотите… И ни­какой я не меньшевик. Царя прогнали, на его место Керенский сел. Вначале народ радовался. Но жизнь лучше не стала. Вот и выходят, старались зря. Пока война не кончится, кто бы ни сел у власти — Советы ли, другой ли кто — лучше все равно не будет.
— Так войну-то как раз компания Керенского затяги­вает,— сказал Габдулла.
— Я ничего знать не хочу, мне нужны только мои десять процентов. Старик берет с нас на пятерку боль­ше, в деревне денег ждут — так извольте, гоните десять процентов. Сейчас с меня этого вполне довольно. А пос­ле видно будет. Но если комната у старика вдруг снова откажется греть — тогда пожалте в лапу еще десяточ­ку... А еще...
— Ну, а как тебе вместо этого да кукиш?
— Бастовать буду!
— А бить станут?
— Это... уж другой вопрос. Между прочим, по тем, кто за власть дерется и на забастовки смотрят как на оружие борьбы, нагайка тоже плачет.
— За это и пострадать не стыдно,— сказал Мухтар.— Терпеть от врага побоя ради нищенских грошей унизи­тельно. Вот почему, требуя десять процентов, надо все же заглядывать вперед и конечной целью ставить борьбу за власть.
В тот вечер Габдулла засиделся у них дотемна. Вый­дя его проводить, Мухтар посоветовал: несмотря да увольнение, аккуратно посещать собрания торговых слу­жащих, не упускать случая показать им лишний раз, что Ахмадеев и его шайка верой-правдой служат баям. Пообещал разузнать в кооперативе железнодорожников, не найдется ли там работы для Габдуллы.

«И ТЫ ТУДА ЖЕ — БАСТОВАТЬ?..»

Мухтар вышел на улицу и направился к дому старого Шарафи.
Моросил дождь, промозглый холод, казалось, сковы­вал тело, заползал в душу. Дома, почерневшие от влаги, грустно смотрели своими тусклыми окнами, словно коро­вы, мокнущие под осенним дождем. Кое-где светились желтоватые огни.
В доме старика остро пахло лекарствами, стоял тяжелый дух. Газиза показала Мухтару на стул.
— Ну как, поправляется сосед? — спросил Мухтару
— Лучше пока не стало.
— А Шарафи-абзы нет дома?
— В аптеку пошел. Скоро будет.
Тухвата совсем не слышно, в голосе Газизы печали и усталость — дела, видно, и вправду плохи.
Газиза присела возле стола и взяла в руки вязание. Некоторое время Мухтар молча смотрел на нее. Она, видно, плакала недавно, слезы еще не просохли. Длинные ресницы, казалось, стали длинней, красивые губы; чистый открытый лоб нравились Мухтару больше прежде него.