Тухват с трудом протиснулся в сторонку — подальше от двери. Он отодвинул чьи-то ноги, пристроил у стены вещи, потом, опершись на ранец локтем здоровой руки, опустился на пол, умудрился даже вытянуть ноги. Тут он с радостью отметил про себя: за все время, пока про­бирался в вагон, ни разу не ощутил боли в руке. Прият­но было также сознавать, что ему повезло, и он наконец-то сидит в поезде. А случайная встреча с Гарифом, кото­рый проявил к нему братское участие,— прямо удача! Он представил себе обветренное улыбающееся лицо Гарифа все в дождевых каплях, и ему захотелось ска­зать этому человеку спасибо, пожать его руку. Тухват чувствовал себя почти счастливым.
Дождь между тем полил сильнее. Струн воды мягко шелестели по железной кровле вагона, и казалось, будто рядом таинственно перешептываются какие-то заговор­щики; временами снаружи доносились громкая ругань, взрывы хохота; где-то все так же тяжко пыхтел паровоз, словно набираясь сил перед дальней дорогой. Тухват вспомнил, что в кармане брюк у него завернутые в носо­вой платок два рубля пятнадцать копеек — вся его на­личность. Надо бы проверить, не потерял ли. Поскольку он лежал на здоровой руке, карман пришлось прощу­пать раненой. Убедившись, что узелок на месте, он успо­коился и снова порадовался: боли в руке не было и на этот раз. Смущало одно — денег слишком мало, до дому едва ля на харчи хватит. Он вспомнил своего приятеля Фасхутдина. который летом ездил домой на побывку. О своем городе он рассказывал: «Ох, и дела там, брат ты мой! На лавочников деньги так и сыпятся — мошны набивать едва поспевают... Болтают, будто Халик-хаджи даже упрашивал своих сыновей, мол, не лучше ли, дети, прикрыть лавку, пока не поздно? Опомнитесь, мол, такая прорва денег не доведет до добра! Ведь седьмой уж миллион наживаем. Страшно мне, дети, как бы чего не вышло. А сыновья ему: «Да ты что, рехнулся, старый? Что б мы свое счастье своими же руками задавили?!» И опять за свое — торговать да огребать. Разве ж одни они такие? Все торгаши хапают, сволочи! Подумай-ка, чего делается!»
Тухват слушал новости с тяжелым сердцем. На фрон­те полным ходом шла подготовка к наступлению под Стаходом. Хотя среди солдат ходили слухи, будто воен­ные действия на этом прекратятся (так, мол, командиры говорят), Фасхутдин не стал дожидаться «последнею» наступления — плюнул на все, да и был таков. Он рас­сказывал Тухвату, как, отправляя отпускников на пере­довую, какой-то офицер убеждал их, что война вот-вот закончится, солдатам надо быть на местах для того лишь, чтобы облегчить переговоры с немцем. Если наро­ду на фронтах убавится, договориться, якобы, будет трудно. А тут — на тебе, наступление! Хорошенькое дельце! А сынки Халика-хаджи? Ведь не воюют они, гребут себе золотишко и в ус не дуют. Выходит, переговорам с немцем не помеха это! Словом, был Фасхут­дин да весь и вышел. Тухват тоже собирался бежать е ним, да духу не хватило. Он пошел в наступление. Эх, не надо бы ему тогда оставаться... Кабы можно было знать, чем обернется для него Стаход. С того дня про­шло месяца два, а у Тухвата перед глазами все будто вчера было. И сколько бы он не гнал от себя воспоми­нания, жуткие видения того дня, когда, казалось, ру­шится весь мир, преследовали его неотступно.
Все началось ровно в полночь, когда пушки страш­ным грохотом вдруг взорвали тишину. Тут же, разрывая темень морозной ночи, сине-красные всполохи огня при­нялись жестоко терзать и ковырять землю, похоже, было, будто сама смерть — мерзко оскалившееся чудовище - вцепилась когтями в грудь стонущей земли и в ярости рвет ее в клочья, брызгая кровью. В ревущем огневом вихре лавина людей, жалких муравьишек, покатилась вперед, навстречу черноте; бежали, не различая дороги, Тухват, увлекаемый общим потоком, мчался, словно в кошмарном бреду, проваливаясь в рытвины, цепляясь
ногами за колючую проволоку. Откуда-то снизу сквозь дикий гул и гром с трудом прорывались отчаянные кря­ки борющихся со смертью людей. Внезапно он почув­ствовал, что вокруг повернули назад. Жуткий страх и отчаяние навалились на него, оглушили, отняли способ­ность соображать. Тухват бежал, тяжело переставляя ноги, только мозг его продолжал привычно реагировать на происходящее вокруг: тьма понемногу рассеивалась... бежали они очень долго... впереди во все лопатки дует фельдфебель Никитенко — не угнаться за ним. И преж­де чем уйти в небытие, исчезнуть вовсе, он смутно помнил, как все его существо сковала сплошная нестерпи­мая боль. Что было после, он не знает. Когда впервые открыл глаза, с трудом догадался, где находится,— то был полевой лазарет. Уши его не слышала, глаза сквозь красновато-голубой туман едва различали предметы; голова, казалось, разрослась непомерно; левая рука, обмотанная толстым слоем бинтов, была вытянута вдоль туловища и отчаянно болела вместе со всей левой поло­виной тела. Он подумал, что может остаться без руки, и сердце его сжалось. Однако вечером, когда ему сде­лали перевязку, он понял, что до операции дело, видимо, не дойдет, и немного успокоился.