— И все же давай-ка, покажем еще разок мастеру. У меня есть знакомый один — отличный мастер. Послу­шаем, что он скажет. Может, дом-то и не придется разбирать?
— Ну как знаешь! — Старик пожал плечами.— Толь­ко смотри, позовешь раззяву какого-нибудь, так он я вовсе дом погубит. Вам-то что — ерунда все, а мы в этом доме век вековали. Нам здесь каждая заноза денег стоила, всю жизнь свою на дом положили.
Последние слова старик проговорил вяло, запал в нем иссяк, всем видом он показывал, что признает себя побежденным.
Мухтар прошел в комнату,
— Знаешь что, Файзи,— сказал он с ухмылкой,— видно, мы с тобой порядком надоели Курбангали-абзы; похоже, ему не терпится избавиться от нас. За девчуш­ку, видно, опасается, да и не спелись мы с ним. Из-за пустяка в бутылку лезет. Намеков даже не терпит. Сей­час останавливает меня и говорит: не поищешь ли другое себе жилье. Зимой, дескать, лютый мороз в комнате.
— Раньше-то уверяли, что комната теплая.
— А теперь, видишь, остыла.
— А черт с ним! Подвернется что-нибудь подходя­щее — уйдем. Тоже мне труд!.. А не подвернется, так
останемся,
— Я уж сказал ему, что печь исправить можно,
— Да врет он все, сволочь!
— Это сразу выдать.
— Послушай-ка,— заговорил Файзи о другом,— мы с тобой думаем, что Сахип — их дочка, так ведь? А на самом деле она никто им. Ее еще младенцем на вос­питание взяли. Совсем чужую. Говорят, будто старики на ней Гильмуллу женить собираются.
— Вот те раз! Чудеса да и только! Кто тебе сказал? Сама Сахип, что ли? — удивился Мухтар.
— Нет. С того дня я не вижу ее толком. Габдулла сидел тут перед твоим приходом. Так он, оказывается, знает.
— То-то, гляжу, не в них пошла. А я как-то подумал, уж не согрешила ли старая... Свою, небось, не стали бы
так мучить.
— Вот такие пироги. Три месяца почти живем, а понять того не могли. Чудно, право! Да и кто их разбе­рет, ведь только и слышно: «анкей», «кызым», «балам» Пока не отмордовали девчонку, нам и невдомек.
— Все,— решительно заявил Мухтар,— теперь паль­цем тронуть не дадим. Оказывается, за бедного ребенка и заступиться некому.
Файзи взял в руки мандолину, а Мухтар лег ничком на койку и задумался: сегодня вечером губернский ко­миссар Временного правительства эсер Архангельский сделает в городской думе доклад об упорядочении от­ношений между народами, а заместитель председателя городской управы меньшевик Гинзбург будет говорить о мерах борьбы с дороговизной. Известно наперед: оба доклада чистейшая трепотня, не способная сколько-ни­будь реально помочь делу. В качестве меры по борьбе с дороговизной в сто первый раз будет предложено назначить твердые цены, и в сто первый раз прозвучит призыв немедленно покончить с «большевистской сму­той», словно это и есть та единственная мера, которая позволит навести порядок в отношениях между народа­ми. А после, несмотря на критику и несогласие больше­вистской фракции, кадето-эсеро-меньшевистское большинство городской думы примет эти предложения и вы­несет свое сто первое решение. Но судьба его будет та же, что и всех, до сих пор принятых, потому что на това­ры, которых нет в продаже, можно сколько угодно назначать твердые цены» а толку все равно никакого: спекулянты из-под полы, «только для вас», как говорит старый Курбангали, станут предлагать дефицит за свои, куда более «твердые» цены. А их борьба с «большевист­ской смутой», как это уже не раз бывало, пойдет лишь на пользу большевикам и еще больше укрепит их. Мухтару знакомо все это по опыту прошлых месяцев, Вот почему он не сразу решил для себя, идти ему в думу или нет. Однако, вспомнив, что завтра выходной, он все же собрался пойти и посидеть там, на балконе, специально отведенном для публики.
Сгущались сумерки, в комнате становилось все тем­ней. Идти в городскую думу было рано, еще оставалось время, чтобы чуть-чуть вздремнуть. Файзи наигрывал «Кум бураны»
Это было давно, Мухтар тогда еще только учился читать по-русски. Ему приходилось заниматься самостоя­тельно, и, если удавалось понять содержание книги, он бывал счастлив. В Баку он читал все, что видел у своих товарищей — русских слесарей, если, конечно, хоть что-то можно было разобрать. А уж начав, не выпускал, бы­вало, книги из рук, пока не доберется до конца. Тогда же попал к нему перевод большого рассказа Вальтера Скотта «Ламмермурская невеста», и он его прочел. Рас­сказ потряс Мухтар а. На всю жизнь запомнилась траге­дия скрипача, погребенного песчаной бурей, и еще как вечерами на закате в том месте, где погиб музыкант, из-под песка слышался печальный голос скрипки. Песня, которую играл Файзи, своим названием напомнила ему эту давным-давно прочитанную историю. Он понимал, что под песком играть на скрипке невозможно, и все же ярко представлял себе, как все происходило, и даже, казалось, слышал скрипку.