— Немецкий рабочий, немецкий бедняк — не враги нам. Они — наши друзья. Буржуи — эти да... верно!.. Да будь они кем угодно — немцами, хоть чертями — они всегда заодно, все враги наши.
— Ну, а немецкий солдат, что колет нас штыком, разве это не тот же немецкий рабочий и немецкий кре­стьянин?
— В том-то вся беда. Буржуи обеих сторон обротали своих рабочих и крестьян, сидят у них на шее и застав­ляют убивать друг друга, сволочи.
— Ничего не скажешь, это, конечно, повод, чтобы с фронта драпать! Как попугаи, право, затвердили и горланят на все лады к месту и не к месту: буржуи, они такие да разэтакие! Видать, ничего другого вы не знаете, и говорить не умеете.
— Знаем, земляк, знаем! Мы не только буржуям, но и их лакеям в золотых погонах, что вод буржуй­скую дудку пляшут, настоящую цену знаем! И еще кое в чем разбираемся...
Сзади кто-то крикнул:
— Да сорвать с него погоны к чертовой матери!
— Дать ему в морду!— поддержал другой. Осталь­ные, усмехаясь, все же предпочли уладить дело миром:
— Не стоит, пусть его заливает...
Прапорщик, видно, трухнул порядком — он пощипы­вал короткий ус, настороженно поводя глазами, ста­рался скрыть волнение.
Худощавый продолжал прерванный разговор:
— С фронта драпать, говорите?.. Мне еще не прихо­дилось бежать с фронта. Вот, если угодно, мой мандат! Мы едем в Петроград от дивизионного комитета. Наша дивизия требует, чтобы Временное правительство бы свергнуто, я вся власть перешла к Советам...
В это мгновение все вокруг разом всколыхнулось, заволновалось, задвигалось — видно, показался поезд. Тухват с Гарифом, смешавшись с толпой, выбрались на перрон. Было холодно, тучи плотной пеленой заволокли небо, сыпал мелкий дождь. Лишь снопы света, отбрасы­ваемые газовыми фонарями в обступившую со всех сто­рон черноту, будили смутные души. Поезда еще не было. Издали, то явно, то, пропадая вовсе, доносился его нарастающий шум.
Гариф обнял Тухвата за плечи.
— Ну, брат,— сказал он,— домой едешь! Счастливо тебе, Шарафи-абзы, Газизе огромный привет!
— А ты?
— Мне рано пока, я вон вместе с теми в Петроград
делегатом еду.
— Ну вот, а я было обрадовался: товарищем мне в пути будешь...
— Ничего, мы еще вернемся, надо же взглянуть, как там да что. У нас в полку, право, суша я кутерьма. Все как есть, в большевики ударились, брат.
— Еще бы! Я и сам, друг, такой. Слыхал, что пра­пор-то, сволочь, говорил! И без него вся кровушка внутри бурлит. Надо было двинуть проклятому в зубы!
Говоря так, Тухват неожиданно увидел прапорщика, который разговаривал в стороне с какими-то людьми. Руки сами собой сжались в кулаки. Он с ненавистью подумал: «Кто-то жиреет, набивает карманы, а ты годами пропадай на чужбине, терпи разлуку с близкими тебе людьми, любимой, днем и ночью мотайся по фронтам» калечься, подыхай под пулями и снарядами, мыкай го­ре — так этого им мало, еще изволь выслушивать тут всяких боровов в блестящих погонах, а они тебя же «трусом» да «лодырем» обзовут. Ох, до чего же гадко на душе!»» Раненая рука от резкого движения кисти заныла. Сморщившись от боли, Тухват процедил сквозь зубы;
— Штыком надо было гадину прикончить!
Тут, будто запыхавшись от быстрого бега, шумно отдуваясь, к станции подошел поезд.
Гариф сбегал к дежурному по вокзалу и, тронув друга за плечо, сказал:
— Что ж, ладно, Тухват, счастливой тебе дороги».
Наш поезд будет только часа через два. Так что двигав
к какому-нибудь из тех вон классных вагонов.
Они протолкались к зеленым вагонам. Народ стоял там плотной стеной — пробиться не было никакой воз­можности. Кондуктор кричал с площадки:
— Мест нет, товарищи! Вагон переполнен. Пройдите в конец состава...
Тухвату, оказавшемуся позади людской стены, с его больной рукой нечего было и думать о том, чтобы про­лезть в пассажирский вагон.
— Тут, Гариф, ничего у нас не получится,— прогово­рил он.— Давай-ка пройдем подальше.
Гариф не стал возражать, и они направились в хвост поезда. Товарные вагоны, однако, тоже оказались пере­полненными, и пробиться к ним было нелегко». Толкаясь и огрызаясь в толпе, Гариф все же изловчился, припод­нял Тухвата за ногу, будто подсаживал его в седло, и закинул в темное, до отказа забитое людьми нутро вагона.