— Ерунда,— вступил в разговор Мухтар,— в этом-то все дело, что революция считает буржуазию «в целом» совершенно не пригодным для дела «глазом», а потому призывает вырвать этот старый, безобразный глаз, чтобы заменить его зорким и красивым.
— Бр-р, страсти какие! — поежился Хуснутдин.— Вот это уже нисколько не похоже на революцию Сафина и Хасана. Здесь вон как разговаривают; «глаз вырвать»… А не закрыть ли тебе, Сафин, лавку, шока не поздно?
— Бред, фантазия большевиков,— усмехнулся тот,— Буржуазию они не станут уничтожать. Ведь социализм возможен только при условии концентрации капитала.
— Ничего,— заметил Мухтар,— пролетариат его сам
сконцентрирует.
— Ну, теперь-то дошло до тебя, Сафин?— сказал Хуснутдин.— Оказывается, он сам, как ему надо, все устроит. Ну, друзья, давайте-ка кончать тары-бары, а то словечки какие-то посыпались — обыкновенному человеку выговорить невозможно. Как считает Нагим эфенди, лучше нам не влезать в эти опасные дебри. Нуте-ка, кунаки, давайте лучше выпьем за благополуч­ное возвращение братца...
Все встретили его слова с улыбкой. Сафин сказал в честь Габдуллы, своего бывшего сослуживца, неболь­шую «речь», завершив ее словами:
— От имени демократии я всей душой приветствую счастливое возвращение нашего уважаемого друга Габдуллы, урра!
Вторую рюмку Сафин предложил поднять в честь Керенского.
— Лучше выпить за здоровье Нагимы-апы,— сказал
Бакиров.
— Ля предлагаю выпить за здоровье тех, кто сбежал с фронтов Керенского, и за их матерей!— всталМухтар.
Габдулла высоко поднял рюмку.
— За здоровье Ленина, ура!— крикнул он.
— Ура!
Когда рюмки опустились, Сафин проворчал.
— А я все ж за Керенского аил.
— Ничего,— отозвался Мухтар,— он все равно по­дохнет.
Сафину хотелось съязвить в ответ, но он не сразу нашелся. Тут заиграло трио — скрипка и две мандоли­ны, полилась красивая мелодия. Раздражение его постепенно улеглось.
Рюмки поднимались и опускались. Жена Сафина Ра-кия и учительница Муслимова пили с мужчинами нарав­не. Остальные женщины выпили лишь по две рюмки. По просьбе гостей, Марьям спела песню «Ашказар», ее бархатистый ласковый голос пленил присутствующих.
Слушая пение этой черноволосой, черноглазой де­вушки, Мухтар углубился в воспоминания.
Года четыре назад он и Сафин снимали в этом доме комнату. Марьям тогда была босоногой девочкой-под­ростком лет двенадцати-тринадцати, а сестра ее, Хайрия, в точности, как теперешняя Марьям,— красивой, милой девушкой, Хуснутдина тогда дома не было, выезжал с труппой «Саяр» на гастроли. Габдулла с Сафиным служили в галантерейной лавке приказчиками. Оттого, что Сафин работал вместе с Габдуллой: я работа у него была теше, позволяла одеваться более или менее изысканно, в доме старушки Нагимы к этому жильцу относились с большим почтением, чем к Мухтару, И очень уж любил Сафин вокруг Хайри отираться. А чтобы девушка не проявляла интереса к Мухтару, не упускал случая, чтобы к месту и не к месту поддеть его, покуражиться, вывести из терпения. В конце концов, он до того надоел Мухтару, что пришлось пере браться на другую квартиру. И вот однажды до него дошло, что Хайрия приняла яд. В последний раз он видел девушку в больнице незадолго до смерти. Ее пре­красные смоляные волосы были спутаны, глаза по­дернулись пеленой, на посиневших губах выступила, пена. Не в силах терпеть муки, Хайрия скрежетала зубами.
Много потом ходило всяких слухов о том, что вынудило Хайрию покончить с собой. Случай этот, удивительный и неслыханный среди татарских женщин, послужил пищей для сплетен. Больше всего они вились вокруг Сафина, однако никто, даже сама Нагима-апа, не могла бы с уверенностью подтвердить его вину. Тайну эту Хайрия навеки унесла с собой. Кое-как высказал подозрение, что девушка, вероятно, сошла с ума. Так оно, пожалуй, и было. Мухтару, во всяком случае, такая версия казалась правдоподобной.
Вслед за Марьям пела белобрысая, веснушчатая учительница Фирдаус. Она исполнила песню «Уил». Са­фин хлопал ей дольше всех. Когда он всплескивал руками, кольцо на его мизинце вспыхивало яркими лучикам. Глядя на него, Мухтар вдруг вспомнил, как честил таких, как он, старый Шарафи: «Вчерашние приказчи­ки, мальчишки с барахолки наживаются на спекуляции сукины дети!» Габдулла сидел рядом, задумавшись о чем-то. Мухтар шепнул ему на ухо: