Роман

НА ЗАРЕ

Фельдфебель драпает… человек в синих очках злится…

Был вечер шестого октября семнадцатого года.
Тухват из угла в угол ходил по железнодорожному вокзалу, придерживая раненую руку, и тихонько стонал, когда его окликнул кто-то:
— Здорово, Тухват! Да ты, никак, живой!
— А куда деваться-то?
— Да ведь сказывали, тебя под Стаходом убило! Это был Гариф, старый знакомый Тухвата.
— Что ж, могло случиться и такое,— отозвался Тух­ват,— очень сильно контужен я был. Рука вон все не заживет никак. Затаскали по лазаретам, извели вконец. А ты чего, с фронта, что ли?
— Да какой там фронт, пропади он совсем! Нам, дуракам, давно бы тягу дать. Сам-то как? От старика есть что-нибудь? Ты домой сообщил, что едешь?
— Была одна весточка в лазарет, пишет, худы дела. На дороговизну жалобится. Пишет, Газиза хворает сильно.
— Да уж, дороговизна большая... Помолчали.
— А Газиза от тоски, небось, извелась? — сказал Гариф, усмехнувшись.— Захворала-то отчего?
— Пустое это...
Что имел в виду Тухват — болезнь ли Газизы или ее тоску по мужу,— Гариф не понял, но уточнять не стал, хотя ему это было небезразлично. На то имелась своя причина.
Вокзал битком набит людьми. Куда ни глянь — всю­ду серые шинели, повидавшие виды фуражки, потрепан­ные папахи, котомки, винтовки, патронташи. Беспокой­ные глаза людей в жидком белесом свете газовых ламп под потолком сквозь сизый махорочный туман, казалось, ищут чего-то, чего-то напряженно ждут, боясь упустить ничтожный сигнал, по которому следовало сорваться с места и мчаться куда-то, очертя голову.
В одном углу сбились в кучу фронтовики — гудят, спорят о чем-то. Тухват с Гарифом протиснулись туда. Глазастый худой солдат говорил о треклятой войне, которая у всех сидела в печенках, у всех была на языке. Он старался доказать никчемность войны. Несколько человек запальчиво возражали ему, убежденные, что без войны нельзя, что если не стоять насмерть, а дать «тев­тонам» волю, они всех втопчут сапогами в грязь — так и земли, и страны лишиться недолго. Схватки эти вовсе не были праздным суесловием и вспыхивали не от жела­ния почесать языки — скорее здесь, высекая искры, яростно сшибались выстраданные мнения и противопо­ложные, укоренившиеся вследствие несхожести положе­ния, взгляды людей на великое событие — войну, кото­рая, забрав теперь в кулак все жизненные артерии стра­ны, нещадно трясла и колотила все общество снизу доверху.
Какой-то круглолицый солдат, сунув руки в карманы и заносчиво вскинув голову, говорил, будто вколачивал
слова молотком:
— По-вашему, выходит: надо бросить фронт, пожа­луйте, мол, господа немцы, мы драться не будем, берите нас голыми руками, мы — ваши рабы! Вот ведь как оно по-вашему-то выходит...
Стоявший рядом узкоглазый прапорщик поспешил круглолицему на помощь, всем своим видом выражая одобрение его словам и с ненавистью глядя на человека, что высказывался против войны:
— Вы что же думаете,— закричал он,— Временное правительство меньше нашего соображает, что к чему?! Ну ладно, давайте прекратим воевать. Но теперь это равносильно гибели. Такое могут говорить только вра­жеские агенты или последние лодыри.
Худощавый, однако, не собирался отступать. Он спо­койно стоял на своем:
— В том-то и дело, что не так все это! Подумаешь, Временное правительство... И что оно такое собой представляет? Шайку буржуев — и только! Им что? Пускай рабочие и крестьяне пропадают, буржую от этого не жарко и не холодно, доход у него не убудет. Вот бы их самих туда — под снаряды да на съедение вшам!
Большинство из тех, кто слушал, в том числе и Тух­ват с Гарифом дружно закричали:
— Верно!
— Так вот, товарищи,— продолжал солдат,— винтов­ка в руках — это хорошо. Только надо еще знать, на кого ее направить. Надо уметь разобраться, кто тебе друг, а кто враг.
При этих словах Тухват покосился на винтовку за спиной у Гарифа и ему стало неловко оттого, что сам он без оружия. Гариф, наклонившись к его уху, шепнул о худощавом солдате:
— Большевик... Нашего полка.
— А что, по-вашему, немец не враг? — спросил пра­порщик.