—Это верно,— ответил Хайбулла после некоторого раздумья, затем, показав глазами на пустую бутылку, добавил:— Ничем не хуже николаевской, проклятая. Ишь как шибанула в руки и ноги!
Фасхетдин взглянул, на ходики.
— Знаешь что, Хайбулла? Впрочем, может, ты устал. Пойти бы погулять. Времени еще мало, только девять часов. У нас ведь готовятся к празднику — огней, огней кругом! В клубе доклад. Хочешь, и туда зайдем.
— Давай... Я и сам хотел сказать... Согласен.
— И меня возьмете? — спросила Гайниджамал.
— Это можно, жена. Очень даже можно. Хочешь, пойдем на картины,— предложил Фасхетдин, хлопнув ее по спине.
И все же Гайниджамал не пошла с ними — побоя­лась оставить детей одних.
Она вышла в сени закрыть за ними дверь. Ветер стал тише. В воздухе мельтешили снежинки. Электри­ческий свет куполом выпирал густой мрак кверху. Где-то далеко тоненькими, детскими голосами пели заду­шевную песню пионеры. Гайниджамал постояла немно­го, посмотрела кругом, прислушалась, и на душе у нее стало тепло и спокойно.
Фасхетдин и Хайбулла молча вышли за ворота. Концы ушанки гостя вскидывались у плеч, и в темноте казалось, будто это летит сова.
Гайниджамал, легко прикоснувшись губами, поцело­вала обоих детей в лоб. Тетрадь Гали упала на пол. Рукой, в которой был крепко зажат карандаш, он под­пер щеку и, казалось, задумался. Русые волосы кудряш­ками упали ему на лоб.
Гайниджамал еще раз поцеловала его. Мысли ее унеслись в далекое прошлое, которое для нее было и светлым, и мрачным, и радостным, и печальным. Перед глазами встал Ибрагим, отец любимого сына. На рас­свете белые вывели за город шестьдесят человек и на свалке расстреляли. Утром Гайниджамал нашла подле ямы окровавленную заледенелую кепку. В кровавой месиве она увидела лапоть, замусоленные тюбетейке, шапки всяких фасонов. Спрятав на груди кепку, она, горько рыдая, отправилась домой.
Находясь все еще под впечатлением страшных вос­поминаний, она постелила детям и уложила их спать, затем подошла к окну и долго смотрела вдаль. Море света, кажется, выплеснулось и оттеснило во все сторо­ны мрак. Она увидела, как, не торопясь, к дому подошли двое, послышался стук в дверь. Это вернулись Фасхетдин и Хайбулла.
— Вот так-то, Хайбулла,— сказал хозяин, входя в дом.— Наша борьба не пропала даром. С каждым годом дела улучшаются.
— А как же! Иначе и быть не может.
— Да. Но буржуи думали, что будет иначе. «Рабо­чий, говорили они, сам ничего не сможет. После того, как он все разграбит, разрушит заводы, выведет из строя фабрики, ему придется снова стать перед нами на колени».
— Нет уж, браток, руки, которые умеют работать, умеют и управлять.
Гайниджамал стелила гостю на полу.
— Хайбулла-абзый, знаешь, ведь Фасхетдин теперь коммунист,— не утерпела она.— Когда умер Ленин, за­писался в партию.
— Слыхал. Очень хорошо сделал. Я и сам подумы­ваю. Наш секретарь, скажу я тебе, все время твердит. «Почему не записываешься, Хайбулла-абзый? Ведь все равно коммунист. Давай, чего стоишь в стороне!»
— Верно,— сказал Фасхетдин.— Разве в граждан­скую мы с тобой хуже дрались, чем коммунисты? Имеем полное право.
Дети давно уже спали. Уснули хозяин и гость — один в зале на полу, другой в комнате.
Было уже около полуночи. Гайниджамал все еще возилась на кухне, убирая посуду и ставя закваску для пирожков к утру.
В доме, кроме ровного дыхания спящих, не слышно было ни звука. Но Гайниджамал казалось, что у нее звенит в ушах. Долгие разговоры двух друзей, счаст­ливые лица, их вера в будущее — все это взбудоражило ее, подняло. Ей еще слышались слова Фасхетдина: «Наша борьба не пропала даром». Да, там, у ямы, люди пожертвовали собой, дали себя изрубить, но кровь их не пропала даром. Ей чудилось, что за дальними далями, где за тьмою яркий свет, все еще слышатся тонкие детские голоса пионеров, поющие задорные, веселые песни. Временами ей казалось, что это поют сереброголосые соловьи, восхваляя наше прекрасное и светлое будущее.