Вот и сейчас, разговор к Макаю,— с поручением съездить на станцию,— разрушивший приподнятое на­строение, с каким было проснулась Газиза, обозначая некую часть все того же наболевшего вопроса. Потому что старик, когда у него иссякал запас спиртного, уже назавтра, или много — через день, начинал принимать меры по безотлагательной отправке караульщика, да­гестанца Макая, на станцию; теперь же прошло полных два дня, как водка у старика совсем кончилась.
В то время, когда Газиза водружала на стол их небольшой, старенький самовар, к которому они, одна­ко, так привыкли, и который с годами стал мил им и оттого казался даже очень симпатичною вещью,— во­шел отец. Матушка Газизы, Сагида-апа, не обернулась к нему, ровно бы и, не замечая мужа, и только в голове у нее промелькнуло с язвительностью: «Видать, поспел, дело-то свое справил, ишь, как по-молодому в дверь прошмыгнул! Да еще и пристукнул за собой, дверью-то!» Так она помыслила, но вслух не произнесла ни слова. Ибо все одно, что бы она мужу не высказала, это по­служило бы лишь причиной для старика еще раз от­ветствовать Сообразно своему тысячекратно повторен­ному и никогда не меняющемуся объяснению. Скажи она ему по-хорошему или обругай его, у дядьки Шара­фи всегда один ответ:
— Да нет, так только, маненечко... Чегой-то живот нынче прихватило, так, думаю, не поможет ли...
И как бы не пыталась старуха обличить его, он уж далее в объяснения вдаваться не станет, либо молчать примется как бы в задумчивости, либо отыщет какой-нибудь посторонний вопрос и давешнюю тему предаст забвению.
Войдя, он тут же завел пространный разговор:
— Ну, и бесстыжий народ, право! Об этих говорю, о казаках-то, об рыбаках, какие на сезон теперь при­были... Человек за полтораста их, баб своих, женок тож с собою привезли, набились все подряд в одну казарму, ну, кипят там, как в улье, и где уж отгораживаться, занавески, пологи — куда, ни стыда, ни совести... Здесь бабы гуртом расположились, а супротив их мужика впо­валку... Вчера-то заходил я к ним: комедь, ну, комедь, да и только!
— А женки-то их, за какой нуждой приехала? — ска­зала Газиза.
— Так они, дочка, селедку сортировать станут да в бочки укладывать. Мать, слышь? Коли Газиза захо­чет, пускай с ними поработает... Работа, опять же, там ее тяжелая, не надорвется. И песни там, шутки, смех, народ они шибко веселый! Прямо чертову свадьбу про­меж себя устраивают.
— Отчего ж и не поработать...— слабым голосом проговорила старуха и, посмеиваясь, любящим взглядом окинула Газизу, ожидая, чем ответит дочка.
— Когда все работать станут, чего ж мне, сложа руки сидеть! — просветлев, воскликнула Газиза.
Внутренне старики порадовались тому, с каким оживлением отвечала им дочь. И тотчас мать обдумала и практическую сторону дела: «Как бы хорошо, если за­работала бы она себе на платье новое!» И сумела даже в подробности войти: «Ну да, если бы к тем трем платьям, какие есть у нее, еще одно, нарядное, с крас­но-зелеными узорами...» Тогда как отец подумал куда грубее и проще: «Сгодилось бы на мелькие-то расходы...»
Старик, не желая растягивать сию проблему и найдя нужным оставить ее пока, перевел разговор на другое:
— Эх,— вздохнул,— вот прежний кормщик-то хоро­ший был человек... А нынче сам не приехал, остался у себя в деревне и заместо себя братишку своего прислал. А плох братишка-то, невесть что, угрюмый человек. Эх, тот красивый человек был! Русский, из татар редко когда такого встретишь, да, мать, а вот настолько свой был человек — аж как родного его любил!
Старуха, недовольная тем, что старик своими хва­лебными речами, сожалениями и воспоминаниями о каком-то неверном русском перебил ее мечты, в кото­рых главное место занимало цветистое, красное платье для Газизы, не поддержала его и вовсе никак не от­кликнулась. Про себя же проворчала: «Выпивали, ви­дать, вместе, оттого и сошлись так хорошо...»
Дядька Шарафи, опорожнив чашку чая, опять завел разговор о кормщике:
— Нет, вот то был хороший человек... А помнишь, мать, у Газизы платок был сарпинковый, синенький, какой я в прошлый год ей привез?.. Так это ж его по­дарок, как мы с ним в Петровском-то расставались: на, мол, Шарафи Осипыч, пущай твоей дочке от меня подарок будет... Ну, что тут скажешь, нельзя и не взять, коли человек ото всей души... Ладно, говорю, Степан Федорович, дай бох тебе доброго здоровья…