Войдя и беспрестанно оглядываясь по сторонам, сразу прошел в глубь барака.
Молодой парень по имени Сафа прибирал как раз со стола.
— А, вот, говорили, что не придет, айда Шарафи-абзы, проходи! — сказал он и, не услышав ответа, добавил:
— Только что Исак тебя искал. Под землю разве провалился, говорит, никак, мол, сыскать невозможно!
Тот, наконец, ответил неторопливо и хриплым го­лосом:
— А не говорил он тебе, чтобы ты в ложках не за­путался, да посчитал бы их как следует?
— Нет, вот этого он не говорил.
— Значит, самого наиглавнейшего он тебе и не сказал!
Ровно бы не замечая новоприбывших, кряжистый человек небрежно уронил!
— Солдат, в шашки сыграем?
Солдат сказал с виноватым выражением:
— Устал уж очень, Шарафи-абзы. Да и друзей вот своих давненько не видал, сидим, секретничаем тут...
Дядька Шарафи изобразил на лице внимание, сделав вид, что решительно только сейчас увидел нович­ков:
— А, земляки, какой губернии? А какого уезда? Белебейского, мол, ага... Из какой деревни? Ладно...— опираясь на одну ногу, вторую же выставив слегка впе­ред, он принялся скручивать «козью ножку» и, скрути
и склеивая слюной с губ, сказал:
— В Белебейском друг у меня был хороший. Однако сам я мишарин, с Краснослободского уезду... Но и все ж таки...
Сбоку Сафа перебил его;
— Шарафи-абзы, ты не забудь-ка, о чем сказать хотел, а только говорят, мол, в Краснослободском уезде-то ни единого порядочного человека нету, одни конокра­ды, а?!
Дядька Шарафи продолжал, не удостоив насмеш­ника ответом:
— Хотя, конечно, ежели вы с деревни, то друга моего и навряд ли знаете...— и, указывая на Сафу,— таким вот чурбакам болтливым много болтать не давал он; как приложит разок по болталу, так враз я закро­ется: и пускай потом зубы с полу собирает... Чтоб, значит, не пересмешничал, не издевался над человеком, который в отцы ему годится!
Он, договорив, посмотрел на Сафу с таким победительным выражением, словно насмешник и в самом деле занят был уже сбором своих выбитых зубов с полу,
Сафа, притворно смутившись, попытался перевести все в шутку:
— Что ты, Шарафи-абзы, я ведь так только, взде­ваться — ни, упаси всевышний... Так только, я чужие слова повторил... Ты, может, и никогда в жизни лоша­дей не крал; а люди все одно болтают!
Дядька, вполне успокоившись, проговорил задушевным голосом:
— А там, братец ты мой, в уезде, я в сам имел вот такую справную лошадь.
— Имел — было, да теперь-то сплыло, так-то гово­рят; ну, чего бы то ни было, а краснослободских не хвалят, Шарафи-абзы! И уж ты на меня за ту молву зла не держи! — сказав, Сафа первым громко расхохо­тался. На этот раз все подряд смеялись, потому сам дядька тоже был вынужден присоединиться и недолгое время поухмылялся с глуповатым хотя видом.
В ту же минуту Солдат сказал, указывая на Гарифа:
— Если вот, он вот, здесь останется, тогда уж я к шашкам и близко не подойду, будете с ним вдвоем играть. Шарафи-абзы, гляди-ка, а ведь этот человек и тебе, пожалуй, нужников наставит!
Дядька поглядел на Гарифа искоса, усмехаясь.
— А вот посмотришь,— сказал Солдат,
Тут, в бараке, часто в свободные от работы часы забавлялись шашками, и дядька был лучший игрок: ему достойного противника не находилось. Солдат умёл посильнее других, но и он постоянно проигрывал Шара­фи-абзы.
Дядька поднес ко рту зажатый в толстых и грубых пальцах коротенький окурок, с непередаваемым наслаждением и сильно треща табаком затянулся напоследок бросил наземь, сказал, раздавливая огонь ногою:
— Надо оставаться, а что ж: товарищи хорошие... душевные. Еще на каких наткнешься, на других-то промыслах.
Сафа, подмигивая Солдату, усмехнулся:
— Не хочется старику хорошего партнера на сторону отпускать!
— Ладно, прощевайте... Пойду-ка я к себе, сосну...— договорил, как бы не расслышав замечания Сафы дядька Шарафи и, поворотись ленивым движением, направился к двери.
Он был в чувяках со стоптанными задниками на босу ногу: голые пятки его обозначились, когда дядька Шарафи повернулся, как-то особенно неприглядно, скорее даже и безобразно.