Федор оказался избит крепко, в особенности рот и нос у него, вероятно, когда пинали на полу, были изуро­дованы, распухли и раскровенились. Он, однако, утирая кровь полой светлой суконной поддевки, молча подошел и сел опять к столу. Сафа же никак не хотел угомониться, все ругал Гарифа и даже, задираясь заново, гро­зил ему.
Дядька Шарафи, глядя на Федора укоризненно, покачал головой и сказал в сердцах:
— Дурак! Недотепа! Из-за ничего, из пустяка сущего такую бучу поднял.
Федор тут прямо слезами облился:
— Дак ведь они ж издеваются надо мной, Шарафи. Осипыч, как будто я соврал им, за болтуна меня при­нимают! Да вот чтоб мне света больше не видать, коли вру! Спичечная фабрика, ей-богу же... Фирма Лошкарева... Это ж наша фамилия такая, Лошкаревы... А они смеются надо мной... Дак зачем издеваться, какое им дело до меня?!
— Странно,— сказал дядька Шарафи, дернув пле­чом.— Как будто слышал о Лошкареве... Солдат, слышь, где там пиалка-то наша... Примирим Сафу с Лошкаревым... Эх, парни, парни, дойдете и вы когда-нибудь до ума, только меня уж тогда с вами не будет, старею я поманеньку, айда, братец Сафа, садись, иди-ка вот сюда! Драка никому на пользу нейдет; наберись терпения, моли всевышнего, чтоб удержал он тебя от дурных поступков, да жизни дал много лет... Не сквернословь, людей понапрасну не забижай, так ведь Микулай, ска­жи? Правду я говорю? Эх, парни, парни, да что с вами сталось, клюете друг друга, как гусенята, а так ведь нельзя... нехорошо...
В это время Солдат протянул ему водки.
— Нет уж, господин унтер, хватит, с меня доволь­но... Вот, дурачков этих, давай, помирим сначала... Сафа, держи, братец ты мой... Тебе ведь первому попа­ло... Ну, вот так... Затем и до господина Лошкарева черед дойдет, ему и сразу две подряд можно... Ему поз­же перепало, да потяжелее, пожалуй, вот... Приятеля вашего тоже не забывай, Хуснутдин. Может, для поправ­ки оно и хорошо будет, как ему чашкой-то щеку, где расцарапало... Ну, ты сам командуй, кому и сколько... Погоди, ты куда. Стой, говорю, выпей одну, потом пой­дешь, эй, приятель!..
Гариф, не обратив внимания на слова старика, вы­шел прочь из барака. Когда он закрывал за собою дверь, зашумели в несколько пьяных голосов:
— Погоди, эй, иди-ка сюда! — но вдогонку за ним никто не пустился. Он, прижав к пораненному месту на щеке носовой платок, зашагал к лабазу. Две чашки водки, которые выпил он, поддавшись на уговоры товари­щей, изрядно спьянили его. И все же, выйдя из барака, он с такой жадностью глотнул свежего и по-летнему приятного, бодрящего воздуха, что и в самом деле как будто взбодрился и мигом протрезвел. Царапина на щеке его почти не беспокоила, может, он даже был до­волен тем, как потихоньку и сладостно зудело в ране. Мысли его унеслись вдруг куда-то вдаль, к родным, оставшимся невесть где краям, отроческим, прошедшим невесть когда годам... Он шел, уставясь взглядом в зем­лю перед собой, задумавшись и чему-то усмехаясь.
Из-за лабаза, со стороны моря, послышались женские голоса. Завернув за угол, он воскликнул;
— Ай-яй! Так вот же где она, души услада!
Несколько русских баб расселись за лабазом на сол­нышке, глядя и хихикая, грызли семечки. Кухарка и Га­зиза оказались тут же.
Газиза вскрикнула, растерявшись, жалеющим голо­сом:
— Гариф-абзы, да что с тобой?! Ведь кровь у тебя течет! Отчего ж это вдруг?! Ой-ой, кровищи-то сколько натекло!..
Гариф, довольный тем, как она жалостливо вскрики­вает, пошутил:
— Да вот, Газиза, с отцом твоим подрались! Я ему объясняю, что хочу жениться на тебе, а он — драться, понимаешь...
— Ну, тебя! Скажи ты толком, что там у вас приклю­чилось-то, а?!
Гариф присел неподалеку от нее на какую-то старую, рассохшуюся бочку в сказал серьезным и успокаиваю­щим тоном:
— Да ничего не случилось! Там один нечаянно бро­сил чем-то, а тут я подвернулся, вот и задело чуть-чуть...
Русские бабы поглядывали на Гарифа тоже с жало­стию. Гариф и бабам пояснил, как Газизе.
— Дай-ка мне платок этот,— сказала она неожидан­но.— Я сбегаю, простирну быстренько...
Не дожидаясь его согласия, она выхватила из руки Гарифа платок и побежала тотчас к морю.