Тот, кого называли Микулаем, довольно сносно объяснялся по-татарски. Он смахнул рукой наземь мелкий сор и крошки, рассыпанные по столу, и сказал:
— Масло надо попросить, масло к крупянику, ко­нопляного, а то соль да вода, вода голая да картошка; оно ведь так для кишков сильно вредно, а варенья те да блины — пустой разговор, эх вы!
Работник со светлыми усами хлопнул его по спине:
— А вот скоро рыбу начнем потреблять, рыбу! Ты, Микулай Петрович, только не расстраивайся, главное — зубы точи! А рыбка уж скоро пойдет...
Имя его было Хуснутдин, но здесь его все называли просто Солдатом.
И вправду, он только два-три года назад еще отбы­вал солдатчину. До сих пор в нем сидели привычки, усвоенные на солдатской службе. Он забрал у ново­прибывших сумки, устроил их пожитки на нарах возле своего собственного места, а затем стал представлять новичков товарищам, находившимся сейчас в бараке:
— Это вот настоящие мои друзья. В Петровском мы с ними однажды все вверх дном перевернули, ух! — в добавил, указывая на черноглазого парня с привлекательной внешностью:
—Вотт, помните, я хвалил вам, что есть у меня друг — силач, он и будет самый Гариф, вот он! Мешки по осьми пудов ворочает, как, скажи, играет с ними!
После таких слов Солдата, с разных сторон несколь­ко любопытных взоров сошлись на том, кто оказался обрисован силачом и молодчагой.
С виду он действительно был очень силен, кроме того, выглядел как-то даже щеголеватее своего спутника. Дешевая вязаная шапка, покрывавшая его крупную голову, и старенькое зимное пальто отчего-то никак не мешали впечатлению собранности и аккуратности его облика.
Солдат начал выспрашивать их, где побывали, и откуда пришли сюда. Тот малый, Гариф, присел к столу в позе усталого человека, облокотился на одну руку, склонился немного набок; коротко и обрывисто объяснил, что произошло с ними за последнее время. Спутник его, как бы тотчас подтверждая все, только монотонно кивал головой.
Прошлой осенью, расставшись с Солдатом, отправились в Дербент. Поработав там какое-то время на пристани, позднее перебрались в Баку, Всю зиму гнули спины по нефтяному делу, а уж теперь вот вышли «на рыбу»...
Пока он рассказывал, остальные внимательно, с ду­шой выслушивали, чуть ли не глядя рассказчику в рот... Он и сам, точно быстро и окончательно обвыкнув, обво­дил свойским взглядом находящихся рядом людей и длинные, протянутые вдоль стены барака, нары. Легко оказалось, и обвыкнуть; вон приятные, незаносчивые ребятки, все как один — свои парни, я вон поверх досчатых нар лежат наскоро прибранные их нехитрые постели...
Ветра нет, тепло, укромно. Была долгая утомительная дорога, и теперь только и надо, что заснуть с наслажде­нием среда добрых этих товарищей!
За беседой прошло время, и принесли пищу. Она состояла из охаянного недавно Николаем «вредного» крупяника.
Но исходящий паром крупяник, в который густо накрошили картошку, новоприбывшие поели е боль­шим желанием; был вкусен и свежий ржаной хлеб. Лишь к концу трапезы, уже вполне наевшись, они слов­но вспомнили давешние слова Николая и как бы оза­ботились вдруг: «А не повредит ли оно желудку
После еды все растянулись, кто, где по бараку, задымили табаком. Густой махорочный дым заполнил помещение. Сделалось даже темно, и только в одном шесте посреди барака тусклым красно-желтым огнем светилась древняя подвесная лампа, напоминая при­зрачное мерцание маякового фонаря среди морской пучины под обложенным тучами небом ночью. И растя­нувшиеся вповалку по нарам люди в дымных облакам представлялись неведомыми морскими созданиями.
В это время в дверь вошел какой-то человек изрядно крупной комплекции. На голове его торчала измятая черная шляпа, одет он был в куцеватый, старый посеревший чекмень, полы которого впереди совершенно разошлись; в распахе черной с просинью рубахи виднелась заросшая волосами грудь. Вряд ли выше среднего роста, он имел, однако, столь широкие плечи и притон они были так массивны, что человек этот казался несомненным здоровяком. Больше того, со своею кругло подстриженной седой бородой и широким смуглым Е лицом он появился в дымных облаках будто некий сказочный джин.