ПОД ОСЕННИМ ДОЖДЕМ

Недавно я получил от родственника письмо. Он сооб­щил о постигшей его неудаче. Этого полюбившегося мне юношу оскорбили, унизили, обидели. Об этом он мне и писал, сетуя на подлость людскую и прося совета.
Пробежав письмо, я сунул его обратно в конверт и отшвырнул далеко на другой конец стола. За год по­лучаешь десять — пятнадцать писем, но пишущие их точно сговорились ничего веселого не сообщать. Почему бы, например, не черкнуть в коротком письмеце или лучше в телеграмме: «Друг, дела идут. Клюнуло. По выигрышному билету досталось двести тысяч». Или: «Братец, дела пошли на лад. Горы ворочаю, только тебя нет». Вот раззадорили бы: в сердце трепет, в крови волненье, в груди зависть! Впрочем, книги это чувство не хвалят. Не стоит, однако, на это обращать внима­ния. Зависть — это, в сущности, хорошее чувство, особенно для таких лежебок, как мы, которые утреннюю молитву совершают много спустя после восхода солнца, а вечернюю — не дождавшись заката.
Да. И вот я отшвырнул письмо на другой конец сто­ла. На душе стало так гадко, что не хотелось оставать­ся в одной комнате с этим письмом. Взял да ушел.
На улице темнело. Моросил меленький дождь. Он лил, не переставая уже третий день. И все-таки я забыл взять зонт. Но в комнату я не вернулся, не хотелось идти туда, где осталось это противное письмо. Впрочем» тут была и другая причина: зонт был изрядно поношен. Так-то бросать его еще жалко — край немного порван, две спицы вылезли, третья отстала, и материя топорщится, да ручка чуть покривилась, а в остальном совершенно исправный зонт.
«Бог с ним, нечего бояться дождя!»— сказал я и направился прямо к храму Николая-угодника. Я наме­ревался повернуть оттуда на большую улицу, миновать афиши кинематографов, спуститься на нижнюю улицу и, пройдя базарные ряды, зайти к одному приятелю.
Если он дома, вместе покурим, если есть новости — поболтаем. Говорю — если есть новости, он такой же увалень и молчун, как я; слушать — пожалуйста, готов сколько угодно, выкатив глаза, как присмиревший бык. Но мы уж и на том миримся. Разумеется, войдешь» скажешь: «Здравствуй», уйдешь: «Будь здоров». Если ведрено, скажешь: «Чудесная погода!»; если льет дождь: «Ну, и погодка!» Это уж обязательно. А там еще что-нибудь добавишь, глядишь — и поговорили.
До храма дошел, все беспокоился — не слишком ли промокну. Потом стали попадаться прохожие — ка­жется, не сильно пострадали. Стало чуть веселее. А дождь маленький, словно из небесных хлябей кто-то опрыскивает из пульверизатора; холодные брызги щекочут лицо, попадают в глаза, но одежда не очень мок­нет. Если б не ветер, было б совсем хорошо в церковном саду, деревья гудят. Но это не плохо. Другой раз ночью, когда тихо, здесь совсем не весело. Все кажется, будто под деревьями притаились какие-то духи, около церковных стен жмутся покойники, шепчутся, переми­гиваются. Но сейчас целый оркестр чертей задает сумасшедший концерт, зловеще гудят трубы, дико насвистывают флейты, заунывно скрипят виолончели, хватают за сердце плачущие скрипки; гудит, воет кругом... Кое-где по дороге встречаются фонари, но они не в силах побороть непроницаемую темень, мерцают лишь сквозь завесу тонких струй, будто дальние звезды; они бессильны отразиться даже в соседней луже.
Вскоре я очутился на большой улице. Жаль, брюки забрызгал, ступая, как попало по лужам. И все из-за этих свинячих фонарей. Вот ведь на этой улице все иначе! В наших закоулках даже днем не бывает так светло.
Вскоре, озираясь по сторонам, я добрался до городского кинематографа, куда больше ходят жены хаджи и купцов (снохи Ишмухамет-бая тоже сюда ходят) Стараясь походить на солидного человека и сделав умное лицо (здесь повсюду зеваки), я безразлично глянул на афишу с видом человека, говорящего: «Что тут осо­бенного? Подумаешь, «Любовь Макса Линдера!» Не остановился — сразу подумают: «Только сейчас увидел, несчастный! А мы уже давно посмотрели!» — я глянут на тебя свысока. «Нет уж, этого не будет,— ре­шил я.— Увидите только стройную фигуру и умное лицо учителя Гайфуллы», Еще вздохнете вслед: «Ах, если бы я был таким красивым и приятным, как этот моло­дой человек!» То, что брюки забрызганы, конечно, немного повредило мне. Но, думаю, на это особенного внимания не обратили, потому что лицо у меня было умное, вел я себя прилично.