ОТЕЦ

Их было десять человек. Они работали в хлебных амбарах, иногда поденно, иной раз сдельно. Все это были холостые, не сумевшие почему-либо устроить свою жизнь люди, и лишь Курбангали один был семейный.
То, что он был женат, бросалось в глаза с первого же взгляда. В нем чувствовалась степенность, уравно­вешенность, свойственная семейным людям. Каждая дырочка на его бешмете или фартуке была заштопана, Солдатские сапоги, неприглядные, грубые, с широкими носами, были всегда вычищены. И это ясно говорило. Что у него есть свое гнездо.
С товарищами, особенно с теми, что помоложе, он не якшался, не поддерживал их шуток, не подхватывал непристойности, не встревал в разговоры, лишь со сто­роны наблюдал за ними неодобрительно.
Чуть только выдавалось свободное время, он игра­ли в карты или в орлянку. Но Курбангали отходил куда-нибудь в сторону и, укрывшись чекменем, ложился от­дыхать. И сколько ни приставал к нему какой-нибудь проигравшийся одолжить, чтобы «встать на ноги», Кур­бангали всегда коротко отвечал;
— Что, я деньги делаю дуралей?
Но сегодня он изменил своему обычаю. Когда один из игроков попросил у него двугривенный, предлагая шапку в заклад, он дал ему пятак и подчеркнул, что дает не в долг:
— На, бери на здоровье!
Сегодня, когда товарищи играли, он не лег в сто­ронке, как всегда, а стал довольный расхаживать по ам­бару. Если б приятели не были слишком увлечены игрой,
они, несомненно, заметили бы, что с Курбангали происхо­дит что-то неладное.
Незадолго до полудня к нему сегодня примчался мальчонка и шепнул на ухо;
— С тебя причитается.
Этот посланец сообщил ему радостную весть, И Курбангали весь день ходил сам не свой. Теперь и день казался ему светлее и люди лучше. Уходя вечером домой он приветливо попрощался со всеми.
Пройдя большие улицы, Курбангали зашел в какую-то лавчонку и купил три фунта яблок и два лимона.
— Хорошие, свежие,— заметил торговец. Курбангали взглянул на него и, широко улыбаясь,
Ответил:
— Такие нам и нужно! Время такое!
Шагая домой, он заглядывал в глаза каждому прохожему, Ему казалось, что все знают о его радости, желают ему добра и ликуют вместе с ним. Так ему казалось.
На городской окраине в овраге приютилась очень старая улица; вся она из конца в конец длиною с полверсты и застроена только с одной стороны. Старика рассказывают, будто город начал расти именно отсюда. Когда-то эти живописные места — большое озеро, бога­тая растительность — привлекли наших предков. Но со временем все здесь изменилось, былая красота поблеклая места эти стали совсем голыми. Расширяясь, город отходил на равнину, а это становилось окраиной, и все отбросы, всю грязь город сваливал теперь сюда, в овраг. Вода в озере все больше усыхала, и, наконец, оно превратилось в болотце, где пребывало лишь с десяток неприхотливых горланящих лягушек.
Бот как раз против этого болотца и стоял малень­кий старый домишко. В одной половине его жил старьев­щик с женой и сыном, в другой — рабочий с женой. И тот и другой уходили рано утром и возвращались поздно вечером. Жены их большую часть времени проводили во дворе, где они справляли все свои дела. Вот почему их старое, скособочившееся жилье днем всегда молчало, будто вымерший улей.
Но сегодня в доме даже днем ощущалась жизнь. Люди входили и выходили, кто-то стоял у ворот.
Вот жилище рабочего. Последние отблески заходя­щего солнца, проникшие через окошко, легли на жел­тую занавеску в комнате фантастическим пестрым рисунком, и будто зазвучала какая-то чудная мелодия, полилась печальная песня.
Хотя стоящий на столе самовар давно уже кипел, пуская клубы пара, однако чая никто не пил.
За столом, глубоко задумавшись, сидела старуха. Из-за занавески вышла соседка и, сев рядом со старой женщиной, вздохнула:
— Бедняжка! Только бы выжила!..
Старуха хотела что-то ответить, но в это время в комнату вошел Курбангали.
— А вот и сам пришел! — сказала она.— Поздрав­ляю с сыном. Почему так долго? Сарвиджамал зажда­лась тебя.
Курбангали огляделся по сторонам и с узелком в руке шагнул за занавеску.