НА ЧУЖБИНЕ

Нас человек десять работало тогда на ремонте Кавказской железной дороги. Жили мы все в одной казарме, чуть в стороне от станции Куянак. Часть поме­щения была отведена для дорожного мастера, осталь­ную занимали рабочие.
Здесь было трое татар, четверо русских и два немца.
Кроме того, на поденную ежедневно из ближайших аулов приходили несколько дагестанцев.
Дорожный мастер был чистый русак, нижегородец, но женился на немке из какой-то немецкой колонии. Рабочие-немцы были родственники его жены, и зять поставил их старшими над нами. Мы работали иногда всей артелью, а иногда по четыре-пять человек; с ло­мами и лопатами на плече расходились в разные сто­роны ремонтировать пути.
Наверно, всякому, кто ездил по железной дороге, доводилось видеть, как иногда вдоль пути, опершись на заступы, неподвижно, словно изваяния, стоят обор­ванные люди и провожают поезд пристальным взглядом. Это путейские рабочие, наши товарищи.
Была осень. Работа не устраивала нас — платили мало, денег тут не накопишь. Все же мы, трое татар, решили провести зиму здесь. Я с одним товарищем хотел было уйти, но третий, старик, отговорил.
— Куда, на зиму глядя, пойдешь? Вместе к началу лета и вернемся домой. Этак вот лучше будет,— сказал он.
Мы послушались его: может, и вправду этак лучше
будет.
И вот мы работаем. Надежда бодрит нас. Работаем дружно. Как будто к началу лета у нас и вправду бу­дут деньги, а на родине, в самом деле, соскучились по нас. К тому времени все будет замечательно, никаких недостатков знать не будем, а дома по возвращении нас ожидают одни блаженства.
С каждой лопатой, которую погружаешь в землю, чувствуешь себя на ступеньку выше к каким-то ра­достям, всякий раз, как отдираешь ломом окаменев­шую глину, ощущаешь, что наш шаг приблизился к счастью. И так хорошо! Так свободно дышится! Чув­ствуешь в теле безмерную силу, ощущаешь необъятные возможности. Осенние дожди, теплые и мягкие туманы Кавказа не угнетают, а даже как-то бодрят, заставляют красиво мечтать. Белые вершины, окутанные седым туманом, устремлены ввысь и беззвучно поют. Они повто­ряют сказки детских лет, несут с отрогов колыбельные песни, повествуют о чем-то далеком-далеком, рождая смутную тоску, и на память приходят картины детства, вспоминаются ласки матери.
И паровоз, который с шумом и свистом врезался в туман, тоже несет привет с родины, рассказывает о том, как соскучились дома по нас и «ждут к началу лета».
Однажды вечером, вернувшись с работы, мы сидели возле своей казармы. Два человека шли по линии. Подойдя поближе, они остановились. Путники были утомлены, а один из них, видимо, болен. Попросились переночевать. Оба были татары. Наш старик пошел спросить разрешения у мастера. Тот сказал: «Пусть ночуют, если есть паспорта».
Обессиленный, молча сел на бревна. Другой стал рассказывать про их дела и злоключения. Когда пут­никам разрешили переночевать, подавленность их заметно уменьшилась и они повеселели. Ослабшему было лет двадцать; другой — загорелый, лет тридцати пяти —, имел вид простого рабочего. Рассказав, как они добра­лись сюда, он стал говорить о своем путнике. Он сооб­щил, что товарищ его — сын недавно умершего муллы, очень образован и по молодости и неопытности пошел в чужие края искать работу, и попал в переделку. Себя он и в счет не ставил, будто его положение не так уж бедственно, и только состояние товарища представлял достойным сожаления.
Шакирд молчал. После того, как его товарищ по­рассказал о нем, молодой пришелец сильно вырос на наших глазах. Наш старик, Фатхулла, тут же дал понять, что душа у него потеплела и он рад этому человеку.
— Вот что, брат! — сказал он.— Коли тебе нездо­ровится, надо отдохнуть. Пойдем в казарму. Попьешь чайку и ляжешь.
За чаем: шакирд. немного отошел.
— Меня только лихорадка мучает,— сказал он, дро­жа всем телом.— Если б избавиться от нее, можно было бы и поработать.
Дядя Фатхулла не дал ему особенно много разговаривать и заявил по-отечески:
— Тебе уж, брат, работой не разбогатеть. Лучше подумай, как вернуться на родину и стать муллой или муэдзином.