Но вот Мохтаров вскоре начал ощущать себя. Все нутро пылало. Сердце было полно огня и рвалось на части. Его существо так сильно давало о себе знать, что считать себя несуществующим ему не удавалось. Теперь он явно ощутил и жену и своих детей; они слились; с его собственным самоощущением. Теперь ему казалось, что он не смеет, что он не должен с ними расставаться. Зато уже совсем не было тех тварей, которые читают талмуд и Коран, которые вызвали в нем омерзение к жизни и толкнули к бездне.
Он протянул руки вперед. Вот они — жена и дети; совсем близко. Но какая-то страшная, неведомая сила разлучает его с ними, и уносят, уносит с огромной
быстротой.
— Прощайте,— прохрипел он через силу.
Это было прощание с женой и детьми. Он уже не знал, здесь они, возле него, или их вовсе нет. Перед глазами кружились какие-то темные тени, в ушах зве­нело бесконечно, однообразно. В конце концов, все его муки слились в одно раскаяние. Это раскаяние разда­вило, убило его безжалостней, чем все то, что он до сих пор переживал.
А страшная, непонятная сила, невзирая ни на что, уносила его, уносила, будто какой-то вихрь мчал его в неведомую даль.