ИСПОРЧЕННЫЙ ЗВОНОК

Мохтаров вернулся домой уже около полуночи. Взявшись за ручку парадной двери, он нажал кнопку звон­ка. У него колотилось сердце, дрожали колени. Взгляд его упал на медную дощечку с надписью «Доктор Асфандиар Мохтаров», в она ему показалась безобраз­ной: буквы кривые, написаны кое-как. К тому же сла­бый свет фонаря, торчавшего на противоположном углу, делал ее похожей на надгробную надпись.
Мохтарову вдруг показалось, что он видел такую же бесцветную дощечку отодранной от двери и брошен­ной под ноги на мостовую. И ему внезапно захотелось отодрать и бросить ее на тротуар.
У ворот о чем-то весело разговаривали дворик Илья и кухарка, проживающая у чиновника в синих очках из этого же дома. Илья сегодня купил на рубаху чудесного кумача и, видимо, говорил об этом кухарке,— ему нужно хорошенько сшить обновку.
Как только Мохтаров подошел, оба умолкли. Он притворился, что не замечает парочки, и ждал, когда откроют дверь. Но Мохтаров все ждал и ждал, а дверь оставалась на запоре. Тогда к нему подошел дворник и, притронувшись к шапке, сказал:
— Барин, у вас звонок испорчен. Давеча кто-то при­ходил и ушел обратно, не дозвонившись. Постучите сильней!
«Звонок испорчен...» Это незначительное событие показалось Мохтарову очень важным и даже зловещим. А потом он снова забылся. Словно это произошло не теперь, а продолжается очень давно, и Мохтаров знает, что так должно быть, что звонок — это он сам, Мохта­ров;
Дворник тыльной стороной руки в большой рукави­це принялся стучать.
А ведь Мохтаров давно уже не давал ему «на чай». И он стал размышлять: «Тот, последний полтинник, что я отдал рябому официанту в ресторане, надо было оста­вить дворнику. Будь он проклят, рябой черт! Против­ная тварь! Все заглядывает в глаза. Впрочем, я этот так. Вишь, отдает почтение — шапку снимает! Всюду ложь, все обман — чтоб им провалиться! Теперь уж мне никого не надо... Вон за тем мраком снова начинается бескрайняя тьма, а там — бескрайний свет... Как бы ни было, но там не должно быть такой мерзости», И все же... Ночь не холодна. Ветра нет. Слегка порошит снег. Улица пуста. Вон куда-то спешат два солдата. У одно­го в руках какой-то сверток в желтой бумаге. Вот проез­жает женщина в фаэтоне. На том углу, прислонясь к фонарю, стоит городовой.
Всех этих людей Мохтаров увидел каким-то внутрен­ним зрением, и их судьбы раскрылись перед ним. Все они приближаются к бездне. Два солдата, придя в ка­зарму, сразу отравятся,— в желтом свертке у них яд; женщина в фаэтоне придет и покончит с собой; городо­вой у фонаря приготовил револьвер — только и ждет, чтоб погасли огни.

Мохтаров вошел в дом.
У двери стояла испуганная служанка.
— Звонка не было слышно, — сказала она.
— Звонок испорчен, — ответил Мохтаров. Через залу, спящую в сумрачной тишине, он прошел в свой кабинет. Открыл шкаф, посмотрел, все ли на месте. Никем не тронут и маленький пузырек. Он взял его и поставил на стол.
Пройдясь несколько раз, он приблизился к окну. Пробило уже час. Окна второго этажа в большом доме напротив светились тусклым светом. По комнате там расхаживал человек. Мохтаров хорошо знал, кто он. Лучше б он его вовсе не знал. Пропасть бы ему!
Это Исаак Моисеевич. Вечерами старик надтреснутым голосом читает в своей сумрачной комнате талмуд» Несмотря на то, что Мохтаров по горло в долгах у него, старик, говоря с ним, всегда приветливо улыбает­ся. Но когда спрашивает: «Как поживаете, господин доктор?» — глаза его коварно сверкают, как глаза ядо­витой кобры, хотя губы улыбаются. Не было еще случая, чтобы старик при встрече не произнес: «вексель», «проценты». Чувствуя, как ненавистны Мохтарову эти слова, он всегда улучал момент, чтобы ввернуть их.
Мохтаров еще некоторое время глядел в окно, и лицо его исказилось.
— Подлец! А еще молится богу! — сардонически про­говорил он и вновь стал ходить по комнате.
Вдруг он скрипнул зубами и злобно повторила:
— Подлец!
Это уже относилось не только к Исааку Моисееви­чу, но ко всем знакомым ему людям. А может, к само­му себе.