ГОРЕМЫКА

К вечеру ветер улегся. Мельницы застыли, недвиж­ные, будто прислушиваясь к малейшему звуку. Беспре­станное верчение за целый день, видимо, притомило их, они словно прикорнули стоя. Вечернее безмолвие оку­тало деревню, пустынные в округе поля, безжизненно вытянувшиеся вдаль,— во всем чувствовалась удивительно печальная гармония. Покончив дневные дела, все тут как бы остановилось для передышки, погрузивши Ш мечты.
Спустилось солнце. У одной из мельниц старик укладывает на воз мешки, рядом стоит мельник, помогает
припозднившемуся заказчику...
Старик недоволен: мука получилась крупной, он пеняет мельнику, а тот не желает брать вину на себя:
— Ты сам должен знать, мучица только тогда мел­кой будет, когда пшеничка сухая засыпана. Из сырого верна, как ни трудись, мягкой муки не намелешь. На жернова только налипает.
Старик, наконец, соглашается, но ворчит:
— Оно, может, и так, как ты говоришь, не спорю... Только как жена на это посмотрит? Пойдет ей — и мне ладно будет... Не заругала бы...
По берегу недалеко от мельницы продвигается к де­ревне человек. Хотя наступающая темнота скрыла его лицо, по сгорбленной фигуре и одежде его ясно угадывается один из тех гонимых судьбой горемык, которые часто попадаются в этой жизни. На нем подобие полушубка, небольшой узел за спиной, руки, скрещенные на груди, спрятаны в рукава. Человек не торопится войти в деревню, еще не совсем стемнело, замедлил шаги, решив, видно, дождаться полной темноты.
— Вон еще один,— сказал мельник,— глянь, свер­нулся-то как... Летучая мышь, птица ночная! Днем по­прошайничают, а ночью...
Старик подхватил:
— Договаривай уж — разбойничают, мол.
— Ну что ты, зачем же так? Они намазом заняты,
сидят и четки перебирают!

Старик догнал странника у самой деревни. Тот шел, озираясь по сторонам. Услышав шум возка, он свернул с дороги на обочину. Старик оглядел чужака с головы до ног и, стегнув лошадь, поехал дальше. «Еще задавит, как котенка, прихватит лошадь и, упаси аллах, махнет, куда глаза глядят»,— подумал старик, с опаской.
А какие мысли на уме у странника?
На улице деревни он прибавил шагу. Шел торопливо, спотыкаясь о наметы снега, будто знал, куда идет.
В избах зажглись огни. Из маленьких, тусклых окон низких домиков, заваленных снегом, по обеим сторонам сугробов протянулись через дорогу желтоватые полосы. Человек дошел до мечети. Прошел дальше. Сзади на него тонко залаяла собака, где-то впереди басом завыла другая...
Он подошел к ветхому, кособокому дому. Окна вы­биты, внутри притаилась жуткая, словно в могиле, тьма.
Он, словно сбившийся с дороги путник, растерянно огляделся, подошел к дому вплотную, прислушался... Ведь это его собственный дом. Дом, в котором он родил­ся и вырос! Здесь у него оставались жена и мать, была маленькая дочурка!.. Где же они?
Он постоял некоторое время, как громом пораженный. Потом вдруг спохватился: у него ведь замужняя сестра есть в конце деревни. Может, все у нее живут?
Человек пришел в конец деревни... Он не спешил сту­чать в дверь, сперва заглянул в окошко. В доме разгля­дел сестру и двух ребятишек. Больше никого... Дети едят за столом, а она шьет что-то. Печальная, исхудалая, по­старевшая...
Он тихонько постучался.
Спросив, кто стучит, ему отворили... Двое родствен­ников обнялись. Однако во встрече этой особой радости не было... Со стороны за ним наблюдают удивленные глаза детей.
Женщина с затаенной болью в сердце спрашивает у пришельца:
— Гали, отчего же ты бросил семью? — Из глаз ее долились слезы.
— А где мама, мои все? — сказал Гали растерянно.
— Мама умерла... Жена твоя замуж вышла...
Гали, казалось, хотел спросить еще о чем-то, но сдер­жался, вдруг лицо его сморщилось: он и сам не знал, чего ему хочется — то ли заплакать, то ли засмеяться... А, вот оно что: душно ему, нужно сбросить полушубок...
Был приготовлен чай. Гали оцепенело молчал, две ма­ленькие девчушки, дичась, не сводили с него глаз. У него отросла щетина, спутанные волосы длинны, на нем грязная голубая рубашка, старая тужурка с отор­ванными пуговицами, на голове засаленная тюбетейка.