Когда они поравнялись со мной, она остановила внимание своего кавалера на мне и что-то сказала ему. Они с хохотом прошли мимо.
У меня потемнело в глазах» ноги отяжелели, и я едва добрался до укромного уголка, куда никто не заглядывал, и сел. Здесь, в темноте, валялись раско­лотые бочки, поломанные ящики, бутылки и какие-то пожелтевшие бумаги. До меня доносился вой собаки, а из-за забора брошенного дома слышались крик» совы. Я не помню, как выбрался оттуда, но когда вернулся домой, уже светало.
После этого я вовсе перестал выходить из дома, целыми днями сидел без мыслей и без дела, словно умер наполовину.
С утра до вечера лежал я на кушетке, не сознавая, что делается вокруг меня, пребывал в какой-то бессмысленной пустоте, непрерывно глядя в потолок, перед глазами у меня опять расплывались круги...
Так прошло какое-то время. Однажды мне принесли записку. В ней говорилось следующее:
«Твоя любовница мне надоела. Я прогнал ее вчера, успокойся...»
Ах, какой это был для меня удар: я сразу же понял, о ком говорилось в записке, и кто ее написал... «Любовница!» «Прогнал!»...
Я несколько раз пробежал записку глазами, и первое, что пришло мне в голову, было найти этого усатого черта, чтобы тут же придушить, убить его мучительной смертью, однако, как я уже говорил, я был слишком, до сумасшествия впечатлителен. Мне вдруг показалось, что задуманное мною уже свершилось, слов, но я убрал с дороги это презренное животное, и стал думать только об отвергнутой «любовнице», жалея ее всей душой. Мне почему-то представилось, что она в темноте, там, среди расколотых бочек, сидит и плачет…
Несколько раз я ходил в городской парк, но её не было.
После долгих колебаний я заставил себя пойти к ним домой. Дома была только ее мать, она была опе­чалена чем-то...
— Мама жива-здорова? — спросила она.— Почему не заходишь к нам?..
Между нашими двумя семьями было отдаленное родство.
Я перебил ее нетерпеливо:
— Где Зухра?
— Там, в саду,— ответила она.
Сад их был на самом берегу, могучие развесистые
деревья росли здесь в беспорядке, напоминая чем-то о былых временах и далеких событиях.
Я вошел в сад, было еще нетемно. Сквозь ветви деревьев просвечивало солнце, окрашивая горизонт в красно-желтый цвет. Идя по тропинке, извивавшейся среди деревьев, я заметил впереди что-то белое. То была Зухра. Я подошел к ней. Она смотрела прямо на меня, и, казалось, ожидала моего прихода. Зухра была в просторном белом платье, с непокрытой головой. Она осунулась, плечи ее обмякли, походила она на увядший цветок... Казалось, непомерная тяжесть обрушилась на нее. О, теперь в ней не оставалось ничего от прежней красавицы-царицы. Она сидела жалкая, словно бедная сиротка. И мне хотелось броситься веред ней на колене от жалости к ней, придавленной грузом беды.
Я хотел утешить ее.
— Ты уже не сердишься на меня? — спросил я, по­дойдя к ней.
— Нет,— промолвила она дрожащими губами, а
в глазах у нее заблестели слезы...
Она безутешно заплакала. Я поднял ее руку и под­нес к своим губам, другой рукой она прикоснулась к моему плечу.
— Ты такой хороший, — сказала она и добавила:— На всем свете ты останешься для меня самым близким и дорогим. Но мне теперь надо умереть, потому что...— она не договорила, снова зарыдала.
Эта беспомощность, сломленность ее духа меня убивали. От всего сердца я желал ей утешиться и ис­пользовал всю свою убежденность.
Вскоре я убедил ее стать мне «самой дорогой попут­чицей» в жизни, и, взявшись за руки, мы шагнули из темного сада, выходя из-под сени огромных деревьев.
Теперь мы оба постарели, головы наши стали белы, но всегда в нашей жизни мы оставались друг для друга самыми дорогими и любящими людьми. Моя жена по­рой говорит мне:
— Ты очень хороший человек, у тебя добрая душа. А я отвечаю ей:
— Ты тоже неплохой человек, ты сама добрая. Может, другие думают иначе, но сами мы уверены в этом.