БАЛОВНИЦА

После вечернего чая они сидели за разговором о своих житейских делах, как вдруг, среди полной неожи­данности, в прихожую влетела молоденькая женщина.
— Сагида! — вскрикнула старуха, вскочила с места, кинулась помогать дочери раздеться. Двое старших братьев тоже встали со стульев и удивленно уставились на сестру, ожидая, что она подойдет, заговорит с ними. Сам старик, все еще сидевший во главе стола, вопро­шающе взглядывал то на дочь, то на остальных в пред­чувствии чего-то ужасного.
— Дочка,— заговорил он, едва сдерживаясь,— Ты, что это в такой недобрый час?.. Неужто одна?..
Сагида то ли не услышала его, то ли попросту не взяла во внимание,— пробежала в боковую комнату, которую занимала прежде. Старуха-мать поспешила за ней — та уже рыдала, упав лицом в подушку.
Сагида родилась двойней. Но сестренка ее сконча­лась четырех лет от роду, и с тех пор Сагида, един­ственная в доме девочка, сделалась всеобщей люби­мицей.
Росла она крепенькой тельцем, веселой и милой рез­вушкой. А годков двенадцати, в начале лета, внезапно свалил ее тиф. Почти две недели металась она в бес­памятстве, месяца два пролежала пластом и поднялась на ноги неузнаваемой. От живого, румяного лица ее остались лишь большие глаза да губки цвета поблек­ших лепестков розы. Истончав тельцем, переменилась она и в характере. Бойкую, озорную хохотунью, запол­нявшую собой весь дом, точно подменила какая-то по­луживая, угрюмая молчунья» способная часами неслыш­но сидеть без движения.
Старшие легко сносили все ее капризы, с готов­ностью откликались на ее прихоти, старались упредить малейшее ее желание. А любвеобильная мать возносила единственную дочь превыше всего на свете, старалась всячески угодить ей, вечно крутилась возле нее, как клушка над цыпленком. Отец, хозяин дома, и тот, как бы ни был занят, увидев дочь, бывало, обязательно скажет ей ласковое словцо:
— Ну, милая моя, что у тебя хорошенького?..— и коснется губами ее головки. Братья, хотя им порядком надоело это бесконечное угодничество, все же, попадися любому из них на глаза какая-нибудь броская безде­лушка, непременно покупали, желая как-то развлечь сестренку. Они старались даже перещеголять друг другу в этом, словно бы исполняли некий долг и находили в этом радость.
Так, хиленькой, какой-то потерянной пребывала она до четырнадцати лет. Но между четырнадцатью и шест­надцатью в ней произошла новая перемена, прямо-таки поразительная. В недолгий срок природа-мать вдруг одарила ее щедрой мерой из кладезей здоровья и кра­соты. Сагида налилась какой-то обвораживающей си­лой, засияла вся — стала девушкой... Теперь близкие смотрели на нее не с жалостью и сочувствием, а уже с восхищением и любовью. Из чахлого бутона на глазах у всех преобразилась она в пышный и чистый цветок... Мать начала делать ей наставления. Скажем, сидят, они за самоваром, и мать скажет:
— Сагида, приспусти, доченька, калфак на лоб. Некрасиво эдак-то...— или найдет какой-нибудь другой повод заметить: «Так ведь нехорошо, «Эдак неприлично...» Сагида же бывало, рассмеется ей в лицо и нароч­но отодвинет свой калфак на самое темя.
Отцу и братьям, уже привыкшим к ее выходкам такие ее шалости были лишь в забаву — они тоже хо­хотали заодно с нею. Отец иной раз даже возражал ма­тери:
— Да не привязывайся ты к ней по пустякам. Она же еще совершенное дитя...
Однажды мать многозначительно ответила ему:
— Это для тебя она дитя... А посторонние глаза ви­дят в ней совсем другое...
За Сагиду уже сватались.
И тут произошло нечто неожиданное.
— Нет! Что вы? Ведь она еще совсем ребенок! — всерьез твердил свое отец, обсуждая этот вопрос.
Но Сагида, до сих пор ни разу не отрицавшая, что она — маленькая, вдруг без тени смущения заявила:
— Ты что, отец, говоришь? Это какая же девушка остается ребенком на семнадцатом-то году?
И все убедились: да, она уже не ребенок.
И сейчас, пробыв замужем всего с полгода, она, верно, после очередной пустячной и крикливой ссоры с мужем, прибежала в отчий дом.
— Бедное мое дитятко! Видно, не видать тебе у них покоя,— сквозь слезы проговорила мать, выходя от Сагиды.