И Капкаев разошелся, вытянулся, как борзая, и тоже понукает: «Ну же, ну, канареек надо слушаться, догони эту складскую крысу!» Фидаилю тоже задерживаться не с руки, дома его, наверное, жена с сыном заждались. И догнали бы, еще бы и с ветерком перегнали. В чужие машины Фидаиль не заглядывает, нет такой привычки, его дело сторона. Но уже. поравнялись с машиной, в которой ехал директор базы, уже на обгон пошли, как целовавшаяся с Капкаевым канарейка, состроив гримасу, отлепилась от его объятия и приникла к окну.
— Гляди-ка, целуются! — фыркнула она и постучала в стекло: — Ася! Асенька! Что ты себе позволяешь!
Вроде бы канарейки с таким именем у директора базы прежде не было. Имя тоже не такое, чтоб мимо ушей пропустить. Нет, к такому имени Фидаиль равнодушным не остался, с любопытством посмотрел направо, на мчавшуюся рядом машину.
Посмотрел... и глазам своим не поверил. Всего лишь в двух метрах от него, в объятиях чужого мужчины, ехала и махала рукой... Асия! Его Асия! Вот она — ясно, отчетливо, целиком, до каждой черточки — и не она. Он смотрел, на отрываясь, и не мог поверить, что это наяву. Она же Асия, его единственная... Пусть бы сто человек сказали — он бы не поверил. Но не сто человек сказали, сказали два его собственных глаза. Голова пошла кругом, он чуть не выпустил руль. С ревом, заслонив все впереди, прямо на них мчался КамАЗ. Как на тормоз успел нажать, как вывернул вправо — и сейчас сидит, удивляется.
Теперь они ехали сзади, он подумал: «Нет, не может быть, привиделось только, сказала эта срамница «Асенька» — вот и показалось. Еще своими исцелованными, измусоленными губами такое имя произносит!» Он с такой яростью уставился в зеркало на канарейку, что она хоть и не видела, но птичьим своим чутьем почуяла отрикошетивший от зеркальца взгляд и встревожено огляделась по сторонам. Фидаиль отвел глаза. Ведь сказали же, Асия на кустовом профсоюзном собрании, у нее вторая смена, она сейчас на работе. «Нет, не она!» — и, чтобы убедиться в той мысли, снова нагнал ехавшую впереди машину. Нет, его Асии среди канареек делать нечего. Его соловушка себя не запачкает.
Нет... это была Асия. Сама как есть. Едет, смеется и ручкой машет. И кажется, что узнала она сидевшего за рулем мужа и не Капкаеву с канарейкой, а ему улыбается, ручкой машет, вот — послала ему воздушный поцелуй. А сама в объятиях чужого мужчины. И платье на ней то самое, которое он, Фидаиль, в прошлом только месяце сам подарил ей на день рождения. Одной женщине, которая в центральном универмаге работает, пришлось заплатить двойную цену.
...Что было дальше, Фидаиль не помнит. Как до города доехал? Как пассажиров своих довез? Где машину оставил? Как пришел домой? Так и сидел, не в силах выйти из отупения.
Наконец встал, включил лампу. Казалось, вспыхнет свет и разгонит этот бред. Заходил из угла в угол маленькой, в четыре шага, что вдоль, что поперек, комнатушки. Мысли были слабые, коротенькие, рвались на каждом шагу. Подошел к висевшей на стене книжной полке и долго стоял, не мог вспомнить, что притянуло его сюда. Наконец понял: за стеклом была заткнута фотография, она, видно, привлекла внимание... Цветное фото... Алмазу три года, снято в день его рождения. Была суббота, середина мая, уже во всю кипела зелень на деревьях, ветер нёс вдоль улиц запах цветущих яблонь и вишен. Они взяли сына с двух сторон за руки и пошли фотографироваться. Справа шла мама, слева шагал отец. Малыш то на маму глянет — улыбается, то отца сиянием глаз обдаст. Особенно понравилось ему, поджав ноги, раскачиваться на руках.
Взлетал, запрокидываясь ногами, падал обратно и, чуть не коснувшись земли, летел обратно. «Еще, еще, я птицей буду, мама, мама!..» — задыхаясь от страха и восторга, кричал он. Радость ребенка словно бы раз за разом окатывала и отца с матерью. Асия улыбается, подмигивает Фидаилю. А Фидаиль смотрит на жену, оторваться не может, будто в первое их свидание. Вдруг, словно по уговору, подхваченные одним чувством, они срываются с места и бегут: «Во-от как летает Алмаз... у-у-ух! Космонавтом будет Алмаз, у-у-ух!» — приговаривает Фидаиль.