...Да, во всем тот буран виноват. Вот и сейчас, протягивая стежку по белому, как метельные свивы, подвенечному платью, ушла она в воспоминания. Уфимский аэропорт. Битком набитый зал ожидания. Сидит напротив мужчина, рассеянно ворошит журнал...
Буран, все вокруг обвил буран, весь мир весь окоем, всю душу опутала белая непроглядная метель.
— Странно... знакомству нашему всего лишь час, а мне кажется, что знаю вас давным-давно, словно самый вы мне близкий человек, словно этой самой тропкой шли мы с вами в детстве. А всего-навсего — задержался самолет, и мы — два неприкаянных пассажира.
Некоторое время шли молча. Ей же казалось: этой узкой, протянувшейся меж белых берез тропинке нет конца. Ни вперед, ни назад. Будто и впрямь оттуда, из самого детства, и тянется. Может, и тропки никакой там не было? Какая еще в березняке в самый буран тропинка? А казалось — такая долгая, такая прямая была, как эта долгая стежка на платье. Но и сейше в ушах — тонкий шелест снега, свист ветра. Вихрем взвивался, бил в лицо, застилал глаза, беззастенчиво лез за пазуху — жаркой волной обволакивал этот белый ветер. Вот какой был буран, глаз не разлепить, добрый хозяин собаку во двор не выгонит, а она в тонюсеньких колготочках нырнула в самую заметь и холода не чувствовала, вот ведь, а?..
Неужто зал аэропорта, большой и теплый, стал им тесен? Отчего же их вот так, своей волей, понесло в метельный омут, в непроглядную глубь бурана? Будто по семнадцать лет им всего... Вдруг он, располовинив густую снежную муть, шагнул вперед и встал перед ней.
— Знаете, что самое трудное для мужчины? Самое невыносимое?
Асия, сощурив глаза, в ответ лишь покачала головой. С шапки посыпался снег, с белых бровей, с белых ресниц, толкнуло холодком, прямо в сердце.
— Не знаете. Вам легко, вам просто... А мужчина мучается, изведется весь: когда, в какой добрый миг задать этот вопрос?
Асия тяжело моргнула заиндевевшими ресницами: «Слушаю, ну, спрашивай, что за чудной такой вопрос?»
Тут, под его сенью, и ветра нет, и буран притих. Не мужчина, а парус. Ну как не восхититься таким богатырем? Быстрым взглядом обежала крепкий его подбородок, омытое румянцем, в которое метель добавила жару, чистое лицо, торчащие, как осиновые, красные по осени, листики, два ушка. В каждом вздохе, в каждом движении — здоровье, сила, уверенность. Много раз. слышала она выражение: настоящий мужчина, надежная опора — знать, про таких это сказано.
— Вроде бы и знакомы... давно знакомы...— тихо продолжал он.— Но как зовут друг друга, не знаем. Вот смотрю я и вижу: даже имя у вас красивое. Как вы думаете, может, настал миг — назовете его?
И — потупил глаза. Словно была в них мольба, и он захотел скрыть. И тоже к лицу — эта серьезность это смущение.
— Так вот какой страшный вопрос! — расхохоталась Асия.— Да-а, нелегкий вопрос... Затем и в чистое поле в самый буран меня вытащили, чтобы спросить?
— Вопрос непростой...— кивнул мужчина, словно парус укрывший ее. А сам стал еще серьезней, даже чуть загрустил вдруг.
— Зовут меня Асия. Будут еще вопросы? Давайте задавайте, зараз и на них отвечу!
Вспомнила сейчас — и даже стыдно стало за ту свою бойкость. Молено бы женщине и сдержанней быть. Словно с мальчишкой заговорила, один ведь всего язык во рту, и на того управы не нашла.
Какой уверенный был, там, в полном гудящей толпы аэровокзале, ну никаких сомнений не знающий! — а тут (ясно почувствовала Асия) словно бы растерялся. Он глубоко вздохнул.
— Асия... Асия... А я вот Арслан,— и отчего-то вдруг изменился голос. Так и стоял перед ней — будто самого себя стыдился.
Стянул с руки перчатку и стряхнул с воротника Асиного пальто налипший снег. Тут-то его горячим пальцам — совсем случайно! — полагалось бы коснуться ее шеи. Потом: «Э-э, совсем озябла, надо чуток отогреть, большими ладонями обнять ее пылающие щеки... А сойдет все гладко, наберется духу обнять Асеньку за талию и, губами к губам, сомкнуться устами...
Но сего распорядка, которого все мужчины, словно договорившись, держаться точь-в-точь и неукоснительно, исполнять не стал. А ей... а ей бы, согласно обычаю, полагалось разобидеться или даже прогуляться ладошкой до щеки не в меру расхрабрившегося мужчины.