— Мамочка-а...— тоненько протянула Асия, и развязался, лопнул в груди какой-то, узелок, расплакалась навзрыд. Есть ли миг утешней, как рядышком с мамой, когда единственная, родная твоя мамочка стоит в изголовье и гладит тебя по волосам, есть ли плач отрадней и сладостней слеза?
Арслан сидел на корточках возле костра и время от времени подкладывал ветки. Лев Белялович с Асией сидели в плетеных креслах, судачили о том, о сем, рассказывали всякие истории. Больше, разумеется, рассказывал. Лев Белялович, Асия же, как примерная девочка, слушала. Одна беда, ни разу не сумела рассмеяться вовремя, то есть вперед самого рассказчика. Лев Беляловин был проворней, выпалит последние слова анекдота — и, откинув голову, расхохочется. Смех очень шел ему.
Смех этот, словно масло, обмазывал кругленькое лицо Колобка. Посмотришь, немолодой Колобочек, подчерствел уже, а засмеется — и заблестит, и засияет, словно только-только вынули его из печки. Тут уж, хочешь не хочешь, не над анекдотом, так над ним самим улыбнешься.
Вроде бы обвыклась уже, освоилась, но какая-то неловкость не оставляла Асию. С улыбкой ли слушала других, сама ли что-то говорила — не могла отпуститься, все время была настороже, словно какая-то холодная» твердая рука сжимала ее. Долго не могла понять, наконец, кажется, поняла: причиной был вопрос, который еще давеча, только сошла с машины, встрепенулся в душе, встрепенулся и с тех пор не давал покоя, изводил каждую минуту. Улучив момент, когда Колобок, забыв конец анекдота, зашевелил губами и уставился в темноту она неожиданно спросила:
— Красиво живете, Лев Белялович! Что за место такое? Есть тут еще кто-нибудь, кроме нас?
Мужчины, похоже, такого вопроса не ожидали. Так быстро вошла в их круг, так быстро освоилась — и на тебе, вопросы у нее появились! Оба разом посмотрели на нее. Не только неуместен был вопрос, но словно даже с каким-то вызовом прозвучал он, В глазах Арслана, кочергой сгребавшего раскаленные угли обратно в костер, скользнуло недоумение: «Не понимаю тебя, не узнаю, откуда вдруг такой вопрос?»
— Ну, Асенька! Все «Лев Белялович» да «Лев Белялович»,— состроил Колобок гримасу обиженного ребенка и запетлял, как удирающий от волка заяц, понес околесицу:— Ну как не надоест! Мы же договорились, я — тоже Арслан, и мне львом быть хочется! Я понимаю, Асенька, таким мужественным - именем только одного мужчину называть хочется — самого Арслана, Арслана Сахиповича... Конечно, Асенька, за язык тянуть не могу, но опять повторяю... нет, убедительно прошу, мы тут все львы и арсланы, так что называй меня Арсланом или просто Львом, как мама в детстве называла. Хорошо, Асенька?
— Хорошо, Лев Белялович! — по привычке выпалила Асия.
Очень забавным показалось это кругленькому Льву. Раскинул руки, откинул голову и зашелся счастливым смехом.
-Ай-яй, Асенька, юмор-то у вас так и брызжет. Люблю, когда в женщине чувство юмора есть, обожаю! И шутку понимает, и сама пошутить может, вот это я понимаю, современная канарейка! Очень смешно получилось у тебя, Асенька, хвалю,— сказал он, вытирая слезы. Ты... это... кажется... спросила что-то?— и он в ожидании, мол, напомни-ка, уставился на Асию. Вопроса он, конечно, не забыл, по глазам было видно, что очень хорошо запомнил вопрос. Но чтобы от скользкого вопроса скользкой рыбкой уйти, лучший выход — шутить, смеяться, прикинуться простачком.
— Да, спросила, Лев Белялович.
Опять рассмеялся, опять плеснулся всем круглым телом Колобок, к новому взрыву веселья Асия сама мосточек подложила, снова Беляловичем его назвала,
— Что за место, говоришь, странное, Асенька?— он повернулся к Арслану, который, сидя на корточках, безучастно смотрел на костер, словно весь этот разговор его не касался вовсе.— Ты что же это, Сахипыч, сам людей в гости зовешь, а куда, в какое таинственное место, не говоришь? Ну, разве так можно? Это — Полуостров Любви, Асенька.
— А на самом деле?
Такую любознательность оба арслана-льва восприняли кисло. Один как ковырялся в углях, так и продолжал ковыряться, а другой как решил, видно, что смех из любой ситуации выведет, так при своем убеждении и остался.