Еще сын был у Гилема — Янтимер. Он помнит его, тихого и послушного, единственного сына, продолжение рода Гирфановых, которому предстояло осуществить несбывшиеся мечты Гилема, совершить такие дела, что мог бы с гордостью сказать: я — из корня Усмана Гирфанова... Еще только сегодня, когда сел на велосипед и вышел в путь, он с надеждой думал об этом...
Застывшая у двери тень снова говорит:
— Фасе... фас-с-с...
Страшнее змеиного шипа этот голос.
«Пусть черным проклятьем изольются безвинные детские слезы на твою голову! Пусть смерть твоя от собаки будет!..» — прокляла тогда его старуха... Вот он, Гилем, с винтовкой за спиной идет по деревенской улице. Спокойно, не спеша, скрипя сапогами, шагает он, словно вышел просто погулять. Поскрипывают гужи на хомуте, фыркает порою лошадь. Стенают, плачут полозья саней. Прямо по кровяной дорожке, стекающей с саней, шагает он. Никого не боится, ни до чего дела нет. Потому что в кармане — разрешение от сельского Совета. Деревенский люд — от мелкой ребятни до взрослых, смотрит на них с испугом, настороженно. Но порядок поставлен крепкий, никто даже слова против не скажет. Собственным собакам они не хозяева... и даже самим себе!
Сгорбленная, беззубая, не зря запала ему в память эта старуха — сколько по аулам ходили, сколько собак постреляли, единственная, кто выступила против них. Размахивая своей клюкой, плюя по сторонам, прокляла она его. Гилем только усмехнулся, как же, его, сильного мужика с винтовкой, проклятиями испугаешь! Эх, темнота-простота деревенская, будто он по своей прихоти ходит и бьет собак! О том, что на кожевенном комбинате сырья не хватает, и думать не хотят. Сколько из-за этого людей без работы сидят, денег не получают, сколько техники зря стоит! А трудящимся Севера теплые сапоги-унты нужны, шапки, шубы... Не о себе он думает, государственным делом занят.
Выходит, все знала, все видела та старушка. Видела и не пожалела его... Две овчарки, с теленка величиной, на его спине пляшут. Лают, когтями бетон крошат, песок от цемента отсеивают. Но вот что удивительно: сколько бы псы ни бесновались, ни одной раны они ему еще не нанесли. У собак — законы собачьи, свои, кусать лежачего, хватать беспомощного — у них не добродетель. Сколько ни науськивал тот у двери, сколько ни шипел, брызгая слюной, овчарки держались своих понятий о порядочности.
— Фас-с... фас-с... Дармоеды! Фа-а-ас-с... Убью! Взлают псы на окрик хозяина, продерут когтями бетон, посмотрят друг на друга и остановятся, не зная что делать. Не могут они понять своего хозяина... А тог распалялся все больше. Схватил подвернувшийся под руку сломанный черенок лопаты и стал разъярять их, бить по бокам, тыкать в оскаленную пасть, но овчарки на лежащего без движения человека не набрасывались. Лай перешел в рычание, а потом псы один за другим стали скулить и взвизгивать.
— А, вот вы, так! — заорал тот, схватил за ошейники и потащил их от лежавшего неподвижно Гилема на двор.
Выходит, уцелела покуда голова, подумал Собачник Гилем. Отволок тот собак, вон, на цепь сажает. Гилем собрался с силами и поднял голову. Посмотрел, что он там делает, и не поверил своим глазам!
Не на цепь сажал он, а подвешивал их за ошейники на двух крюках, прибитых к столбам качелей. Псы догадывались, что ожидает их, скулили, взвизгивали, пытались вырваться. Но руки у того сильные и безжалостные, будто выжимая обеими руками штангу, он поднял их… Ничего не оставалось псам, они покорились. Потому что он — их хозяин. А у собак правило такое — тому, кто кормит тебя, поит, повиноваться беспрекословна А вышел из его воли — хозяин вправе вынести свой суд и
покарать. Тут уж без обид!
Где уж лаять, подвешенные на крюках овчарки еле дышали. Лишь изредка доносился одинокий всхлип.
Только что лаяли, выплясывали на его спине, а чуть всколыхнул бы голову — разорвали на части... А теперь, лишь когтями задних лап чуть касаясь земли, висели они, из разинутой пасти толстой нитью тянулась слюна. И Собачник Гилем пожалел их. Из-за него им эта кара. За то кара, что собаками остались.