А мама — словно и не видит этого, ничего понимать не хочет. Как же так, здоровенный мужчина — и день-деньской без дела мается? Вернется из школы и начинает пилить.
— Весь дом своим табаком провонял! Только в подъезд вошла — сразу почуяла! — Все накопившееся за день раздражение на мальчишек и девчонок, что курят тайком в туалете, изливает на него.
Асия уже большая, ответы на многие вопросы ищет сама, но вот маму не может понять никак: почему она сердится, почему все время ругает отца? Видит же, и так ходит расстроенный, разве можно ругать такого хорошего спокойного человека?
— Папа,— говорит Асия, когда они остаются вдвоем отчего мама все время на тебя сердится?
— От любви это, доченька, все от любви,— говорит отец и гладит черные, блестящие, как спелая черемуха,
волосы дочери.
— А разве от любви ругаются?
— Всяк по-своему любит, дочка. Одни любовь теплым словом, ласковым взглядом выказывают, другие Щ попреками да поучениями.
— На любимого сердиться нельзя, папа!
Смотрит отец и радуется: растет дочка, до многого уже своим умом доходит, смотрит своими глазами. Но чувства своего он ей не открывает.
— Маленькая ты еще, дочка, совсем еще ребенок...
— Хочешь знать, папа,— еще серьезней становится девочка и, задумавшись на миг, словно решившись вдруг открыть секрет, говорит: — Если хочешь знать, я уже в седьмом классе учусь. У нас уже многие девочки с мальчиками дружат,— и строго смотрит на отца.
У него от изумления в корнях волос холодок прошел. Все казалось ему, что маленькая еще дочка, он и ласкать-то привык ее как маленькую. А она — вон что говорит... Тут бы надо себя на место ребенка поставить, себя в этом возрасте вспомнить. Да разве об этом в такую минуту думаешь! Как был он десять лет, пять лет назад ребенком, так, полагаем мы, ребенком и остался, с теми же мыслями-чувствами, с теми же широко раскрытыми глазами и с той же глубокой верой в наше родительское слово. И ошибаемся. Ребенок уже вырос, а мы смотрим и не видим этого. Потому что сами мы на том же самом месте стоим, те же люди кругом, те же хлопоты, те же проблемы, бросили вожжи судьбы, хлопочем, суетимся, думаем, что и сама жизнь остановилась. А надо бы не то что с ребенком вместе расти, а еще быстрее, впереди идти, наставлять его. Нет, не успеваем, все больше сегодняшним днем озабочены, а то и вчерашним, а как ко дню завтрашнему его подготовить, забываем.
Вот и молчит отец, растерян, не знает, что на это сказать. Гляди, как далеко заехали они с дочкой! На самом кончике языка жжется вопрос. Но разве о таком спросишь? Нет, и подумать страшно! Единственная дочка, еще только минуту назад — маленькая несмышлена...
И вдруг спросишь у нее: «А ты... у тебя мальчик есть?»
— А почему ты не спрашиваешь?— бровки сдвинуты, взгляд прямой, насквозь видит «несмышлена»!
— Кхм... это...— язык задубел, только и смог отец, сглотнул слюну и кивнул.
— Только с условием, папа, доверяю тебе как мужчине. Маме — ни звука,— и знаком великой тайны поперек пухлых губок ложится тонкий, в чернильном пятнышке, пальчик.— Скажешь маме, ничего хорошего не жди. Понял, папочка?
Хоть и бойкая, но стеснительная еще дочка — уши, щеки от смущения алым цветом вспыхнули. Трудно ей рассказывать про это, но в себе удержать еще трудней.
Отец, конечно, в педагогике подкован не шибко, но и молчать с таким видом, словно язык проглотил, тоже не годится.
— Мама ведь учительница, дочка... с ней бы посоветоваться.
— Наша мамочка? Да она и думать не захочет. Хочешь знать, она и десятиклассниц из-за ребят до слез доводит.
— Не может быть! — делает удивленный вид отец.
— Нет, папа, не знаешь ты нашей мамы. Она родителей их в школу вызывает, прямо к директору в кабинет ведет. И за четверть по поведению четверки ставит. Если парень на девушку посмотрит — так он для нее хулиган, а девушка, если с парнем дружит,— легкомысленная, невоспитанная.
— Она учительница, дочка, ей лучше знать...
— Их понятия о педагогике давно уже устарели, такую педагогику давно на свалку пора. Хочешь знать, пала, теперь об этом в газетах совсем по-другому пишут.