Вот почему и не хочет сама своей волей уходить от Фидаиля. А он молчит... Пусть бы накричал, пусть бы разбушевался. Может, тогда она встала на колени и попросила прощения. Нет, молчанием по сердцу режет, молчанием убивает.
Ну почему он ни слова не скажет ей? Боится, что вместе с любимой женой и сына потеряет?
Нет, просто он такой — горя своего не покажет, огнем ли нутро горит, льдом ли покрывается, ничем не выдаст.
Может, взять Асии Алмаза и вернуться к родителям? И Фидаиля бы от этой муки избавила — быть рядом и жить отдельно — и себя... Нет, ничего не получится, мама не поймет и не простат. Как говорится, чаша переполнилась. Учебу бросила — раз, замуж тоже против ее воли шла, поначалу мама очень была против такого зятя, ни кола, ни двора, в солдатском бушлате аульский сирота,— это два, а теперь с ребенком в охапке домой вернется — это три. А вот с третьим-то ничего и не выйдет! Тут уж мама будет как сталь: она со своим недотепой тоже много радости не видела, но уйти от него — даже мысли такой не было! Нет уж, какая жизнь
суждена, той и живи!
Отчего мир так создан? Кто ищет — не находит, кто находит — теряет, кто теряет — тому вечные муки. Жить бы в любви и согласии, помогая друг другу, уж куда лучше? Нет, за любую мелочь цепляются люди и ради этой малости отдают самое дорогое — душевный покои. Сколько жен и мужей, сколько родственников-свойственников, сколько соседей и людей совсем друг другу чужих что-то меж собой делят, рвут, тащат, договориться не могут! В одном ли коллективе работают, в одной ли очереди толкаются, в одном ли трамвае едут — нет, все делят и делят что-то! Ну, чего ему, человеку этому, не хватает?!
А Асия — ей-то чего не хватало? Отец-мать, муж, ребенок, даже любовь есть, хоть и грешная... И даже Асия теперь — на всем земном шаре одна-одинешенька.
Был бы такой человек, который сказал бы: «Асия, что случилось, отчего у тебя глаза печальные?» Хоть бы на улице случайный знакомый о житье-бытье расспросил. Никому нет дела до нее, никому она теперь не нужна...
В один из дней набралась духа Асия и отправилась к тетушке Сании, если уж кто поймет, так только она, и даст добрый совет.
После того дня, как получила письмо, Сания-апа почти месяц пролежала в больнице, да и сейчас была на больничном, сидела дома. Долго же не виделись они!..
Сдала Сания-апа, враз постарела, в чем только душа держится, волосы поседели, глазницы черные, в морщинистых руках маленький платочек, то и дело взлетает к глазам...
Как обычно, пригласила гостью к столу. Кипит самовар. Под белым полотенцем еще дышат теплые перемячи. От гостьи дожидаться не стала, сама начала расспрашивать:
— Ну, Асия, как ты... без меня жила?
«Плохо жила, Сания-апа, очень плохо...» — вот как хотелось ей сказать. Но поняла, что не время сейчас жаловаться, душу свою изливать. Зачем на ее рану своими слезами капать, в них тоже соль...

Взглянув на метлу в своей руке, еще шире расплылся старик, все лицо его до самой бороды озарила благость.
— Про это говорите? Благостное дело, в пятничное утро сотворенное, воздаянием и вернется... Светать уже начинает — пятница сегодня! — и старик с надеждой посмотрел в сторону восхода.— Дабы к приходу собратьев был двор непорочно чистый и подметенный...
— Вот, значит, как,— буркнул, давая понять, что разговор закончен, Собачник Гилем. Он ужо хотел было уйти, однако ночной сторож, умаявшись одиночеством, был готов с удовольствием продолжить беседу.
Я подумал, ты винолюб какой... Теперь на каждом шагу винолюбы, весь свет заполонили. Ты чего один посреди ночи ходишь, сын благоверного мусульманина?
— Так... хожу,— был ответ. А чего он скажет? Может, про сына должен рассказать, который, как коршун-одиночка, разметал свое гнездо и улетел в лес?
— Светает...— сказал старик и вздохнул освеженно, словно глоток родниковой воды глотнул.— Пусть в утро пятницы путь твой будет удачен, желания твои да услышит всевышний, олан. С благими делами ходишь, знаю...
Слово «знаю» царапнуло душу. Чуть не сказал в ответ: «Хрена тертого ты знаешь». Но сторож мечети такой грубости не заслуживал.