нет!
Мечтал в суворовское училище поступить, не приняли,— отец не фронтовик! На завод, где мама работала, пошел, тоже от ворот поворот. Завод как-никак важный объект, а я ненадежный элемент. На кожевенный комбинат взяли, грязь, вонь, туда мало кто шел. Девушки, что из деревни сбежали, ради прописки горбатили, и такие, как я. Трудовую свою биографию я начал грузчиком. Так что знай, студент, стаж грузчика у меня почти сорок лет!
— А собак стрелять... кто собак убивать научил? Кто заставил? — спросил Фидаиль отрывисто, как человек, которого тычком вывели из дремы.
— У тебя все собаки на уме,— пробормотал Собачник.— На кожевенном комбинате вступил в ДОСААФ. Дали в тире винтовку, стрелять научили. Самая большая была мечта в войну — взять винтовку и идти на врага. Казалось, эти самые фашисты и отца похитили. Наверное, и детям военных завидовал, ведь каким вниманием и заботой окру жали их! Не зря же я о суворовском училище мечтал. Казалось, возьму винтовку, надену военную форму, все обиды, все унижения сразу забудутся.
В семнадцать женился. Своего ума не было, со стороны никто не подсказал. Еще не поженились, родился сын. Жена молодая, красивая... Вот только денег нет, из кармана в карман ветер гуляет. А жене вдруг красивое платье и Черное море понадобились. Собрал, сколько мог, денег и отправил ее отдыхать. Два раза прислала телеграмму, еще денег просила, и больше мы ее не видели. Про сына, про мужа, про все забыла. У меня еще усы не пробились, а я уже соломенный вдовец с грудным младенцем на руках.— Собачник замолчал, вытер глазницы, лоб, потом махнул рукой.— Впрочем, это все тебе неинтересно...
Фидаиль — ни да, ни нет, промолчал. Если все правда, рассказ Собачника и впрямь равнодушным оставить не мог. Крепко его жизнь потрепала, мяла и дубила почище, чем шкуры на том кожевенном заводе.
Вдруг хозяин вскинул руку с бутылкой, крутнул несколько раз и вылил завившуюся жгутом струю прямо в рот. Положил пустую бутылку на пол и нотой катнул к книжным шкафам. Какое-то мгновение только звук катающейся бутылки слышался в комнате. Ударилась, откатилась обратно и затихла. Собачник вздохнул.
— Был я теперь вдовец с младенцем, но мальчишество из меня еще не вышло, оттого, видно, и тира не бросил. Хоть чем, а хотелось отличаться от других, хоть каким-нибудь достоинством. Вот научусь стрелять лучше всех, думал я, и даже самые несбыточные мечты сбудутся. А самого даже в армию не взяли — мальчик на руках, его на кого оставишь? На комбинате не стало хватать сырья. А шубы, теплые сапоги нужны — план-то никто не снимает. Тогда порядок был — ай-хай, вы и представить себе не можете! План спущен — выполняй! Кожу где хочешь, там и доставай. Сказано, столько шуб, столько сапог — столько и должно быть. Вот так и началось, студент. Соберут нас — и гонят в район, соберут — и снова туда. Пятьсот шкур, тысячу шкур, тысячу пятьсот! — летят сверху приказы. Плата с каждой собачьей шкуры...
— Сверху? — Фидаиль даже чуть привстал.— Так и велят: собак стрелять?
— Собак стрелять! Ну, а в районе план делят по деревням. Конечно, сразу же направо-налево палить не идут. Никто не скажет: где, мол, твоя собака, надумал я тут пристрелить ее. Сначала причину придумают, дескать, бродячих собак много развелось. Слух распустят, народ подготовить: в такой-то деревне, мол, такого-то беднягу бешеные псы до смерти закусали, а еще где-то, в другом, правда, районе, собаки малого ребенка съели... Нет, слухи мы не распускали, это не наше дело,— заметив взгляд «студента», поспешно добавил Собачник.— В этом деле свои умельцы есть. Стрелять стреляли, этого не скрою... Стреляли. Платили хорошо, с каждой собачьей головы.
В вашем Светлоярском районе чуть было совсем не остался. В военкомате работу в тире предложили. Мало того — военную форму дали. А мечту мою ты уже знаешь. Ну, у одной женщины на квартире стал жить, сына из детского дома забрал. Так и прожил несколько лет в вашем райцентре, думал уже, совсем обоснуюсь. Откуда я, кто мои родители, там никто не знал. Живи себе тихо-мирно, как люди живут. Встречные на улице окликают меня: Гилем Усманович! Порою даже слеза навернется, прежде-то я всего-навсего Гильмишкой был. И в комиссариате меня уважали.