А в те времена!..

Не дай господь враждовать нам со своими родствен­никами!..
То было время, когда Ленар энергично наводил в кол­хозе новые порядки. О генеральном плане, о перспективах укрупненного хозяйства, о Дворце культуры он говорил на каждом собрании. Даже на бригадных соб­раниях, где приходилось толковать в основном о кормах, о ремонте инвентаря и о прогулах по случаю празднич­ных застолий, даже на этих собраниях Ленар умудрялся говорить о хозрасчете, о себестоимости, о прибылях.
Конечно, он не подражал римскому патрицию Катону, который, как известно, о чем бы ни произносил речь в сенате — о вчерашнем ли выступлении гладиаторов в Колизее, о необходимости ли строительства еще одной бани в Риме,— но всегда заканчивал свое выступление так: «В остальном полагаю, что Карфаген должен быть разрушен».
Конечно, Ленар не подражал Катону, но уж так у не­го получалось.
Еще труднее заподозрить в подражании Катону старшего конюха Шайдуллу, который своя выступления на собраниях тоже заканчивал всегда одной и той же фра­зой, которая очень часто не имела отношения ни к гене­ральным планам, ни к Дворцам культуры, ни к хозрас­чету.
— Почему в колхозе нет внимания к лошадям? Именно этот вопрос задает старший конюх Шайдулла на каждом собрании председателю. Вопрос этот за­частую звучит странно и неожиданно, потому что речь ведь я не о лошадях вовсе шла, а, допустим, о коровах или овцах. Кроме того, Шайдулла не умеет связно и тол­ково изложить дело. Он укоряет начальство тем, что ко­ров и кур кормят до отвала, а лошадей держат на скуд­ном пайке. Если бы можно было, говорит Шайдулла, вы стали бы коров будить среди ночи и закачивать в них корм через трубу. А вот с лошадями совсем перестали считаться. Лошадям зимой дают жесткую гороховую со­лому, три килограмма люцерны да килограмм отрубей. А ближе к весне перестают давать и люцерну. А куда это годится? Ведь Шайдулла точно знает, что одна ло­шадиная сила равна силе семерых здоровых мужчин. А здорового солдата три раза кормят и чего только не дают: суп, кашу, рыбу, картошку, мясо, а хлеба — того сколько хочешь. Но что же в колхозе получается с лоша­дями?!
Или взять обращение с лошадями, особенно обраще­ние молодежи. Неумение правильно запрягать лошадь считается у них чуть ли не достоинством! А ведь пра­вильно запрячь лошадь— это еще и знать, сколько ло­шадь может подвезти. И вот они не умеют запрягать и валят на телегу без всякой меры. Или сами садятся — по десять, по пятнадцать человек. Что же делать лоша­ди? И даже если дорога идет в гору, никто из них не подумает слезть с телеги, чтобы лошадке было полегче. Вот каково нынешнее отношение к лошадям! Раньше, чтобы понукать лошадь, каждый возчик имел ремешко­вый кнут, но я тем чаще щелкал у самого уха лошади для острастки. А теперь!.. Лошадь, которая стала, не в силах тянуть телегу с дюжиной здоровых парней, го­товы понюжать тракторным тросом.
Конечно, Шайдулла понимает, что теперь главная тягловая сила в колхозе — это трактора и главные лю­ди—механизаторы, но и лошади в хозяйстве нужны,
а раз нужны, то к ним надо относиться по-человечески.
Ленар на каждом собрании объясняет:
— Коневодство имеет очень большую себестоимость. Теперь век специализации, век машин. Но временно мы не можем обойтись без лошадей.
Что может на это ответить старший конюх Шайдул­ла? Если бы в то время, когда он был подростком, про тебя в ауле прошла такая слава, что ты не умеешь как следует запрячь лошадь, то тебе лучше было бы умереть от позора... Раньше каждая колхозная лошадь имела свою сбрую, свою телегу, свои сани. В колхозе был и свой шорник, и во всем соблюдался строгий порядок: гу­жи и завертки всегда проверены, покрышка хомута сма­зана, узда, чересседельник — все подогнано, подбрюш­ник— словно сливки... А теперь что? Любой человек в любое время выводит лошадь из конюшни, берет пер­вую попавшуюся под руку сбрую. А распрягут — хомут бросят там, седелку — тут, дуга валяется на дороге, и дождь идет, снег ли — все едино.
Эх, как же хочется Шайдулле рассказать обо всем этом на собрании, да рассказать так, чтобы нерадивым колхозникам стыдно стало!.. Если на то пошло, то кто же во все века был первым и верным помощником та­тарскому земледельцу, как не лошадь? Ведь недаром и говорится: у того, кто держит лошадь и занимается зем­леделием, душа чистая. Вот и об этом бы надо сказать на собрании... Да и как может любить землю человек, который мальчишкой не поил лошадей! Бывало, выпря­гаешь коня и, прежде чем вести его в конюшню, садишь­ся верхом и едешь к речке. Конь сходит к самой воде. Ты отпускаешь поводья и начинаешь посвистывать. Люди говорят, что никто не умел так посвистеть пьющей ло­шади, как старик Идиятулла, отец Шайдуллы. Сам Шай­дулла этого не помнит, но ему кажется, что и он это делает хорошо. Да и смотреть, как пьет лошадь, он го­тов бесконечно. Ты посвистываешь, а лошадь пьет, еле касаясь губами воды. Иная девушка не пьет так красиво чай с молоком под взглядами джигитов, как пьет ло­шадь воду из речки!.. Через некоторое время она подни­мает голову и смотрит на тебя полными глазами. На ее нижней мягкой губе — темный пушок, и с него тягуче падают капли. Ты опять начинаешь тонко свистеть зна­комый мотив, и лошадь опять опускает голову, касается губами воды. Как может человек любить свой аул, свой колхоз, если он не видел такого чуда?! Никак этого не может понять Шайдулла, никак!..