Я-АЛЫП-БАТЫР!

Минула еще одна зима. Мне уже седьмой год пошел.
Как-то заметил я за ужином, что отец все вроде бы за мной следит. Надо было улизнуть, пока чего не вышло, и я уже к двери подобрался тихонько, как отец зыкнул на меня:
— Не пойдешь! Хватит, спать ложись! Боронить те­бе завтра.
Значит, завтра сеять начнем! То-то мама целый день на сеновале шарила, яйца собирала. А отец с братом, будто к празднику, двор и улицу вымели, плут с боро­ной да сбрую всякую готовили. Баню сегодня топили, помылись все. Апай, как всегда, самовар начистила, чтобы монетки на нем лучше проглядывались. Пол и
саке намыла, натерла, и весь наш дом праздничный вид принял.
Вот отчего отец глаз с меня не сводил! Прикидывал, выходит, сгожусь ли в дело, справлюсь ли с боронь­бой? Мне уже приходилось, правда, и боронить, и за плугом ходить. Только я тогда на подмоге бывал у от­ца или у брата. А тут самому надо управляться. Как говорится, ты голова, ты и шея. Сам почнешь, сам закруглишь.
Я, покуда сон не одолел, все представлял себе, как мы встанем поутру, чаю напьемся и выедем на пашню. Мама наверняка сливками варенец заправит. Может, и оладьи испечет... А уж пару крутых яиц получу непременно. Разрежешь их пополам, посолишь и — в рот. Если еще сливочного масла подхватить — язык проглотишь!
Коли дело до пашни дошло, меня теперь к старшим можно приравнять. Одно плохо — безземельный я.
Когда к нам дальние гости наезжают, удивля­ются:
— Неужто, говорят, у вас всего два надела? Муж­чин-то ведь трое.
Объясняй им тут, что я после передела родился.
Да что я! Вон апай с мамой день-деньской трудятся. Жнут, полют, молотят, лен да коноплю дергают, кар­тошку копают, за скотиной ходят, прядут, ткут, воду носят, печки топят — все хозяйство на них. А земли им не полагается. Их, правда, никто не попрекает, но подчас, когда апай сидит, опустив голову, и еле отщи­пывает от куска, мне кажется, совестится она, чето без­надельная...
Наутро, как в поле выезжать, мама распахнула пе­ред нами ворота, хлебам урожая, а нам доброй работы пожелала.
— Да будет так! — сказал отец»
Лицо у него нынче не хмурилось. Да и утро не было хмурым, день нарождался ясный, веселый. Над клетью, красуясь на солнце переливчатой грудкой, заливался скворец, чирикали воробьи на заборе, голуби под застрехой ворковали.
Сейчас, наверное, повсюду, нагрузившись, как и мы, боронами да сабанами, семенами да лукошками» торо­пились в поле пахари.
— Кому яички попадутся, а? — спрашиваю я у отца. В этот день, кто первым на пути встретится, тому
яйцо положено дать. Таков обычай.
Поглядел отец в одну, в другую сторону и засмеял­ся:
— Кому же еще? Вон он1
С верхнего порядка в наш конец трусил на сером, вислоухом мерине дядя Гибаш.
Отец вынул из лукошка пару яиц вареных, протя­нул ему:
— Удачлив же ты, Гибадулла! Таки получил севальные яички! Носом, что ли, чуешь?
— Х-хы! — усмехнулся дядя Гибаш.— У счастли­вых, сказывают, удача завсегда к кончику носа пристроится. Верно, стало быть.
Когда мы добрались до пашни, отец прошел в сере­дину поля и, копнув рукой, взял горсть земли. Он мял и тискал ее, перекладывая из ладони в ладонь, потом, подвернув рукав, положил на запясток, даже понюхал. Глаза у отца были полузакрыты, он нюхал землю с та­ким усердием и удовольствием, что я тоже вроде бы почуял сладковатый ее дух. Отец же все еще был в не-репштельности. Он сидел на корточках, сжимая и раз­жимая ладонь, и, как говорят у нас, держал совет с собственной шапкой — с самим собой.
— Гм, тепла полного нету... — бормотал он.— По­сеять-то посеешь, а вдруг не выклюнется, заглохнет. Ладно бы, коли солнышко подмогло!.. А ежели по­дождать, так время можно упустить. Д-да, все одно, что дите в люльке. Сугрево требуется сейчас, сугре-во!.. —Но потом, кинув взгляд на соседние полосы и на солнце, которое уже пригревать стало, отец поднял­ся на ноги: — Ну, положимся на волю аллаха!
Он насыпал в лукошко пшеницы и сверху больше десятка яиц наложил. Повесив лукошко через плечо, он еще потоптался на месте, оборачивался лицом то в одну, то в другую сторону — к ветру, значит, приме­рялся. Да только не было, по-моему, ветра, не чувство­вался он совсем. Ни волоса в гриве лошадиной не ше­велил, ни полыни на обочине дороги не шелыхал. Отец, однако, повел несколько раз рукой и, видно, что-то уловил.