У НАС ГОСТЯТ ДЕВУШКИ

1

А в верхнем конце нашего порядка девушки гостят, и в нижнем. А как поехал отец в Казань овес продавать, к нам тоже гостья прибыла. Таков обычай. И есть у осени своя для того чудесная пора.
Уж остается позади время, когда без конца, недели напролет сыплет, словно сквозь сито, нудный дождь, когда зелеными заплатами прорастают скирды и все дымится пронизывающей сыростью.
Проходит и бабье лето с теплыми, улыбчивыми днями, с летучей нитью паутины и ночными холодами. Кровли изб, навесы — все начинает искриться по утрам изморозью, и деревья стоят, опушенные инеем. Выби­тые в непогоду улицы, дороги, как есть, с рытвинами и ухабами, в одну ночь сковываются морозом. И грохот, тарахтенье проезжающей телеги отдается по всей де­ревне.
Все живое никнет. Поджав красные лапки, ежатся под застрехами голуби. Воробышки на ветках хохлят­ся и жалобно трещат:
— Нет тер-р-рпенья, нет тер-р-рпенья!
Проходит еще несколько недель. Солнце встает позднее с каждым днем и, ленясь взбираться высоко, кружит лишь донизу, торопится скрыться. Дни стано­вятся все холоднее, замерзают речки. Вот старики, под­поясав бешметы, надев варежки, идут, опираясь на посохи, осматривать озимые поля.
— Не увязнуть копыту конскому, промерзла зем­ля,—толкуют они между собой.— Корени не порушат, можно скотину на озими гнать!
Теперь уж ни тележного нет пути, ни санного. Те­легу запряжешь — не катится, сани запряжешь — не скользят.
Однажды утром глядишь — все вокруг белым-бело! И тянутся по легкой пороше лапчатые следы гусей да уток, И слышно, как на улице снег под ногами про­хожих хрустит.
Тогда и начинаются разные помочи: гусей забитых ощипывать, кудель трепать, войлок валять. Все для де­вичьих рук дела. В эту пору из соседних деревень при­езжают к родне девушки-гостьи. И к богатым едут, и к бедным. Некоторые, бывает, походят по гостям — с пирогов на блины, с блинов на пироги — и отправля­ются через пару дней восвояси. Но в такие, как нынче, засушные годы и по две недели гащивают, рады встре­че ласковой, рады и чаю с молоком да хлебом. Хозяй­ки потчуют их тем, что в доме есть, а ежели нет ни­чего — обиды на то не бывает.
Наша гостья была совсем молоденькая. Волосы у нее не черные и не русые, как у янасалинских деву­шек, а желтые, будто солома пшеничная. Лицо тоже не круглое, а продолговатое, глаза синие. Она не сурь­мила век, не белилась, не румянилась. Губы и сами по себе были рдяные, и щеки алели, как яблоко наливное. Каждый день поутру она старательно умывалась ду­шистым мылом, расчесывала, укрывшись за пологом, волосы, к косам подвески звонкие приплетала и, надев на шею нитку кораллов, выходила к нам, и в горнице словно бы светлее становилось. После чая с блинами, ради нее испеченными, наша гостьюшка подсаживалась к окошку и, поглядывая на прохаживавшихся по ули­це джигитов, вязала перчатки. И начиналась тут долгая беседа. Вспоминали всех бабушек и дедушек, всю род­ню — вплоть до младенцев новорожденных.
Дальше разговор на хлеба, на урожай переходил, и мало в нем было утешительного. Рожь с полбой хоть и не шибко уродились, но ничего, до голода не доведут, А вот пшеница с овсом подвели, Горох тоже только семена оправдал, о гречихе и говорить не хочется, ее еще в цвете начисто сожгло. Так что нынче кибахуд-жинским хозяйкам даже в праздники или при других случаях гостей дорогих гречишными блинами угощать не придется.
Жизнь-то стала баламутная: раз лицом повернется, пятижды — спиной. То хлеб не родится, то мор на ско­тину падет. И кормиться надо, и одежу справить, опять-таки чай-сахар нужен. А уж как податями душу выматывают, об этом толковать нечего. Половина де­ревни в швецы подалась. А некоторых так скрутило, что заколотили досками окна, ушли в края угольные и в Сибирь. Да сказывают: «Куда голова ни беги, борода от нее не отстанет». Такие у нас в Кибахудже дела, те­тушка милая...
Неторопливая беседа, то печальная, то оживленная, лилась-журчала, словно ручеек в тальниках, и наконец замолкала. И вот гостьюшка снова принималась мыться, наряжаться. Вскоре они с моей мамой отправлялись на чай к родичам, а чтоб люди стан да красу девушки ви­дели, мама по главной улице ее вела. Но чаще всего гостьюшка и сестра Уммикемал-апай на помочь гуси­ную ходили.