ТРОНУЛОСЬ
1

Воротился я с поля домой и остолбенел. Над клетью вместо привычного скворечника на колышке тянулась вдоль карниза черная доска-вывеска, и были нарисованы на ней белоснежная сахарная го­лова и кренделя пышные. Уж очень она выглядела чу­жой, неуместной здесь средь яблонь, вишен, сирени. Стало быть, все!
После того как пала у нас корова, заведовали мы со­всем. И отец по горьком размышлении решил сдать ка­кому-то лавочнику из Арска клеть под лавку, а верх­нюю половину дома — под жилье.
— Неужто и на зиму и на лето схороним себя вни­зу? Ведь дом-то в землю врос! — попыталась возразить мама, но отец даже не ответил ей.
Хоть и знал я про это наперед, теперь, когда все свершилось, что-то заныло во мне. А тут еще вдобавок увидел двух белобрысых ребят, должно сыновей ла­вочника, носившихся по саду, топтавших грядки, и во­все тошно мне стало. Во всех углах и закоулках двора было полно потайных мест, где я хранил свои мальчи­шечьи сокровища — удильные крючки, бабки и еще разные разности. И любимый, заветный уголок в саду.,. Очень скоро эти ребята перевернут вверх дном мой со­кровенный детский мир...
Только я завел вороную в конюшню и задал ей корм, как у наших ворот стал собираться пожилой, почтен­ный люд из соседей. Сначала, заложив за спину руки и поглядывая по сторонам, подошел Хакимджанов дед, плешивый Минлебай. К нему присоединились рыжий Сарник Галимджан, Гайни-абзы и еще несколько чело­век. Поговорили они немного меж собой и пошли гурь­бой во двор.
— Салям-алейкум, Башир!
— Алейкум-салям, соседи. Пожалуйста, заходите.
— Вот зашли...
Сперва, как принято, потолковали о шлях-посевах, о дождях-ветрах. Отец понимал, конечно, что неспроста явились к нему занятые люди, да, видно, не полагалось хозяину спрашивать: зачем, мол, пожаловали?
Но вот Сарник, будто невзначай, посмотрел на вы­веску;
— Гляньте-ка! Похоже-то до чего, а? Как есть за са­хар примешь — унесешь!
— С тебя станет! — не без подковырки проговорил Гайни-абзы.— Что в уме, то и на языке!
— О-от уж ляпнешь! Тебе бы только насмешничать!
Все сдержанно засмеялись, один Минлебай стоял хмурый.
— Чего крутишь-то? — крикнул он Сарнику.— На сорок верст круга даешь! Режь напрямик.
— И то верно,— согласно закивали остальные.
— Уж коли напрямик... Насчет лавочника мы. Лю­бопытствуют люди: чем он торговать собирается?
— А-а-а! — протянул отец.— Чем же ему торго­вать? Чай, сахар и еще там всякое... Бакалейная ведь лавка. А самого Иваном зовут, из Арска он.
— Нам, Башир, все равно, Иваном ли он прозывает­ся или Чтяпаном! Ты про то скажи: что еще кроме чаев-сахаров будет продавать твой Иван?
— Этого как раз и не спрашивал.
— Гм-м-м... А надо бы спросить, Башир. Знаем, трудно тебе приходится. Болеешь, работать некому. И не будем мы тебя корить ни за то, что клеть свою сдал, ни за то, что чужих для деревни людей на фатеру пустил. Но ведь народ есть, он что решит?
Отца, должно быть, обидели какие-то их подозре­ния и уклончивые разговоры.
— Чего вы крутите да виляете? — начал он горя­читься.— Смелости, что ли, не хватает прямо выло­жить?
— В таком случае слушай! — Гайни-абзы вздохнул, потыкал концом палки оземь.— Сомневается народ, как бы в новой лавке водкой не стали торговать.
— Вон оно что! А я думаю, чего они разъероши-лись? — Глядя на распахнутое окно верхней горницы, отец крикнул: — Иван, ходи-ка сюда!
Я вспомнил, как Мухамметджан-джизни пытался отговорить отца от его затеи. «Не может путный чело­век на мужицкие копейки зариться!» — говорил он. И я во все глаза смотрел на двери, откуда должен был по­явиться лавочник: каков он, этот непутный Иван? Не­бось такой же старый, что и Степан из заречья?
Из сеней, к моему удивлению, вышел моложавый, даже приглядный мужчина в черной сатиновой рубаш­ке. Был он высок ростом, худощав, белобрыс и голубо­глаз, как и его сыновья. Засунув руки за кушак с кис­тями, он не без важности подошел к старикам и слушал их с таким видом, словно хотел сказать: «Ну, бол­тайте, болтайте!»
— Татарски дирибня водком торговайт нильзэ! — бросил ему без обиняков дед Минлебай.