СТУЧАТ ВАЛЬКИ

1

Как-то в начале лета взял я удочку и уж было за ворота выскочил к поджидавшим меня товарищам, но тут из сеней послышался голос апай:
— Гумер! Слышишь, Гумер, зайди-ка сюда!
Знаю я, небось дело какое нашла? Ведь в эту пору девушки у нас полотна и холсты ткут. А моя апай еще и полотенца, салфетки, скатерти ткет на продажу. На вырученные деньги наряды себе справляет, приданое готовит. Вот и заставит меня сейчас шпульки мотать или вовсе за стан посадит — подержать что-нибудь. Очень мне нужно с этими шпульками да сучилами в пыли сидеть!
Не удалось апай окриком меня зазвать, обещаниями принялась умасливать:
— Ну, зайди же, миленький! Я тебе платочек вы­шью!
У ворот стояли мальчишки, на меня с тревогой по­сматривали, а я — на свою удочку с новеньким крючком и представлял себе зеленую-презеленую Каенсарову пойму, речку извилистую, где нас ждет хороший клев.
— Не-ет! — отказался к.— Больно мне нужен твой платок!
— Ох, и неслух ты! — рассердилась апай.— Еще пожалеешь! И уголочка платка вышитого не увидишь. Ну, чего ты хочешь?
— Ничего не хочу, рыбу пойду удить!
Апай вышла из сеней и, умильно улыбаясь, напра­вилась ко мне. На ней было легкое зеленое платье с присборенными рукавами, концы белого с голубизной платка она завязала на затылке, и в ушах у нее ка­чались серебряные, похожие на полумесяцы серьги. Нравилось мне, как наряжалась апай, и ласковый взгляд ее, кажется, начал усмирять меня. Я даже по­жалел ее. Не легкое дело в погожие летние дни с ут­ра до вечера спину гнуть. И самой-то ведь не в охот­ку это. Кто же ей поможет, коли не я? Но в то же время и на речку хотелось бежать...
Апай обхватила меня за плечи, заворковала:
— Я тебя в Кибахуджу на гулянье с собой возьму. Ладно? Новью кэлэпуш купим. Полакомишься у даль­ней бабушки.
А ведь в самом деле до гуляний не много осталось! Если взаправду...
— Обманываешь ты, все одно не возьмешь!
— Слово тебе даю! Верное слово!
— Побожись!
— Ей-богу вот, ей-богу!
Я уж, можно сказать, сдался совсем, но тут в воро­тах с большим узлом на голове появилась сама даль­няя бабушка! Что уж теперь...
Бабушка, по обыкновению, была в камзоле из пест­рого канауса, в такье под тонкой шалью. В узле, на­верное, всякая всячина увязана: вышитые коврики для намаза, цветные скатерти, салфетки, полотенца... На­ша апай тоже с ее помощью продавала свое руко­делье.
У бабушки на спине уж и горбик, будто хлебец круглый, обозначился, и рот малость перекосился, и зубов осталось наперечет. Однако твердости характе­ра у нее ничуть не убавилось, уважением она поль­зуется, как прежде. Сыновья и дочери, сами пожилые, не обговорив с ней, не приступают ни к одному серь­езному делу.
Сын бабушки, Сафа-абы, поздней осенью, перед тем как отправиться на портняжные заработки, чинно садится на саке рядом с ней и, поглаживая бороду, рассказывает о делах в хозяйстве. Дрова, мол, на зиму заготовлены, хлеба намолочены и намолоты, ребята все обшиты.
— Пора бы мне на заработки податься,— говорит он.— Коли позволишь, я в путь тронусь.
Бабушка непрестанно шевелит пальцами, перебира­ет четки, слушает внимательно.
— Вон оно что...— наконец изрекает она и задумы­вается. Потом решительно добавляет: — Ладно, пожа­луй, можешь трогаться. Доброго пути!
Сеять ли время придет иль жать хлеба, детей ли задумают учить отдать иль в гости соберутся в со­седнюю деревню,— на все испрашивают согласие да благословение старухи. Наш отец и то совет с ней дер­жит, когда она к нам приезжает.
...Сухонькой, перевитой синими жилами рукой ба­бушка погладила меня по голове и, посадив рядом, протянула пряник.
— «Бисмиллу» прочти наперед! — сказала она и уставилась выцветшими глазами в рот мне, словно хо­тела увидеть, сумею ли я съесть пряник, не обронив ни крошки. Затем, поджав под себя ноги, уселась по­удобней, четки вынула из кармана и окликнула се­стру:
— Поди-ка, доченька, сюда!
Апай как-то испуганно, бочком повернулась к ней, затеребила угол платка, которым была покрыта. Гла­за ее были опущены, и длинные ресницы вздраги­вали.